Лиодор Пальмин. «Разочаровался в себе и в людях, шибко пил…»

27 мая родился поэт Лиодор Пальмин (1841 — 1891), который интересен нынешнему времени не как поэт, конечно, а как пример — во что превращает демократически настроенных юношей пора безвременья.

Уже судя по сочетанию имени с фамилией, можно сделать вывод, что Илиодор Пальмин (в дальнейшем заглавную букву имени своего отбросивший) родился в семье поэтической. В самом деле, его отец Иван Дмитриевич примыкал к кружку Войекова, терся возле самого анекдотичного поэта пушкинской эпохи графа Хвостова, публиковался в тогдашних журналах. По признанию Лиодора, в колыбели его баюкали балладами Жуковского.

В пятнадцать лет мальчик осиротел, и государство о нем позаботилось, обеспечив казенный кошт в гимназии. В 1860-м Лиодор стал студентом-юристом Петербургского университета.

А в 1861-м вышел указ, устанавливающий годовую плату за обучение в университете 50 рублей серебром, при этом стипендии для неимущих отменялись. Не знаю, связан ли студенческий бунт, в котором Пальмин оказался замешан, с указом; просто констатируем факт: парня арестовали и посадили в Петропавловскую крепость. Из крепости он быстро вышел, но в университет больше не вернулся, был отчислен.

Указом 1861 года наиболее радикальная часть студенчества оказывалась за бортом университета, получая для радикализма оправдание. Правительство в очередной раз отказалось от борьбы за юные души, толкая молодежь на путь революционного террора.

Пальмин пытался найти работу в адресной экспедиции, а когда его туда не взяли, занялся литературной поденщиной. Естественно, пострадавший от произвола властей поэт очутился в демократическом стане, — журнале «Искра» (КАК СПИЛСЯ ПОЭТ, КОТОРОМУ РУСОФИЛЫ ПРИПИСЫВАЮТ АВТОРСТВО СТИХОТВОРЕНИЯ ЛЕРМОНТОВА ПРО НЕМЫТУЮ РОССИЮ).

В 1865 году увидело свет самое знаменитое стихотворение Пальмина, ставшее революционной песней. Называлось оно «REQUIEM».

 Не плачьте над трупами павших борцов,
 Погибших с оружьем в руках,
 Не пойте над ними надгробных стихов,
 Слезой не скверните их прах.

 Не нужно ни гимнов, ни слез мертвецам,
 Отдайте им лучший почет:
 Шагайте без страха по мертвым телам,
 Несите их знамя вперед!

 С врагом их, под знаменем тех же идей,
 Ведите их бой до конца!
 Нет почести лучшей, нет тризны святей
 Для тени, достойной борца!

Большая трагедия Пальмина миновала. Чернышевский пошел в ссылку, основатель «Искры» Курочкин с трудом ее миновал, а Пальмин перетек из «Искры» в другой сатирический журнал, ставший символом времени. То был «Будильник», созданный бывшим «искровцем» Николаем Степановым.

Поскольку других средств к существованию у него не было, Пальмин печатался для заработка везде и всюду, херя корпоративные интересы. Декларируя демократические взгляды, спокойно появлялся в проправительственных изданиях. Ругая рыночные литературные отношения, не чурался бульварных листков.

Широта его казалась безбрежной. За демократическим стихотворением «Памяти Некрасова» мог следовать наезд на его подражателей: «О, гражданские поэты, вы, скорбящие навзрыд! С берегов унылой Леты ваше кваканье звучит так бездарно-заунывно, что немножко и противно… Бросьте в дудочки пищать песню ту, что пел Некрасов, и копейки расточать скудных умственных запасов…«

Журналистику, что приносила ему деньги, Пальмин так чехвостил:

Не то кабак, не то толкучка.
Не то музей иль храм богов;
Где ни шагнешь — повсюду кучка
Полужрецов, полушутов.
…
Тенденций гречневая каша,
Патриотизма кислый квас…
Вот, вот она — словесность наша,
Вот журналистика у нас.

Порой у если не циничного, то с расплывчатыми принципами стихотворца прорывалось:

Тот не погиб — кто пал в борьбе,
Держа в руках святое знамя…
Нет, он не изменил себе,
Не угасил он в сердце пламя…

Но те погибли до конца,
Те, кто с бесславьем и позором
Перед подножием тельца
Стоят покорным рабским хором.

И первородство продают.
Они — лакеи и Исавы…
Ведь и они, как мы, умрут,
Но, как животные, без славы…

Здесь симптоматично, что себя Пальмин все же причислял к борцам и, может, имел на то право. В конце концов, он находился под пристальным цензурным наблюдением, и, по подсчетам исследователей, четверть из написанного им только за последние семь лет жизни пропало в ящиках письменного стола.
В самом искреннем своем изводе Пальмин сделался предтечей Надсона, — самого модного поэта эпохи предсимволистского поэтического застоя. У него билась та же струна печальной жизненной юдоли с мотивом «Нет больше счастья!».

Мрачные зимние тучи нависли…
Скучно без солнца, без жизни, без мысли…
И, как цветок полевой,
В сумраке вянет и сохнет без света
Слабая, чахлая песня поэта
Под непроглядною мглой…

Но опять же, внешние дела Пальмина обстояли гут. Он пользовался всеобщим уважением. Каждый номер популярнейших «Осколков» открывался стихами Пальмина по поводу текущих событий. Чехов говорил: «Поэт он оригинальный, и, несмотря на однообразие, стоит гораздо выше и читается охотнее, чем десятки поэтиков, жующих злобу дня».

Именно Пальмин привел Чехова в «Осколки», познакомив начинающего автора с издателем Лейкиным. Он также устроил прозаический дебют Куприну, и тот вывел его в романе «Юнкера» как Диодора Миртова. Главный герой впервые видит старого поэта танцующим под вторую рапсодию Листа дикий танец, завершающийся броском ножа в стену. Тот описан у Куприна без сатирических красок, с явной симпатией.

Но какой-то внутренний червь подтачивал Пальмина. Он подсел на алкоголь, отличаясь от другой литературной братии пристрастием к пиву, а не водке.

Амфитеатров писал:

«В 80 гг. Л. И. Пальмин быстро шел на нет — разочаровался в себе и в людях, шибко пил, влачил угрюмую жизнь литературного пролетария, да еще и почти отшельника. Смерть его прошла совершенно незамеченной, а забыли его так быстро и прочно, как мало кого…»

Забыли несправедливо.

Да, стихи Пальмин писал так себе, но его судьба яркий пример – предостережение, насколько расставание с иллюзиями молодости, даже при наличии сносной судьбы, в итоге драматично.