«Самое неприятное ощущение у меня возникает, пожалуй, от стихов Вознесенского». Вознесенский VS. Бродский

1 июня скончался Андрей Вознесенский (1933 — 2010). Мы уже говорили о его баттлах с Евгением Евтушенко (ЕВТУШЕНКО VS. ВОЗНЕСЕНСКИЙ. ИСТОРИЯ РУХНУВШЕЙ ДРУЖБЫ) и Александром Твардовским (Почему Твардовский не любил и отказывался печатать Андрея Вознесенского?).

Сегодня же затронем тему столкновения Андрея Андреевича с Иосифом Бродским.

Если Евтушенко и Твардовского Вознесенский знал лично, то с Бродским тет-а-тет виделся раз, может, два.

А Бродский не оставлял фигуру Вознесенского в покое, отзываясь о нем публично и нелицеприятно.

Чем же не угодил автор «Миллиона алых роз» автору «Части речи»?

Весьма многим.

Основная драма Бродского — эмиграция. В его случае советская власть не разглядела сложного поэта с имперским мышлением, а ведь он мог очень даже пригодиться, работая на международный престиж СССР. Рядом спокойно публиковались жильцы в башне из слоновой кости Кушнер и Соснора, а Бродскому был поставлен тот еще заслон.

Впрочем, не только Бродскому, а всему поколению 1940 года, не успевшему к раздаче оттепельных пирожков. Довлатов, например, выводил все свои издательские неудачи из года рождения, ведь пролез же в печать Андрей Битов, будучи всего на четыре годика моложе (те же четыре годика разделяли Кушнера и Бродского).

Место сложного поэта — державника оказалось в Союзе Писателей вакантным, и после эмиграции Бродского его займет Юрий Кузнецов.

А Бродский окажется за кордоном с несбывшейся мечтой говорить от имени шестой части суши.

Большинство эмигрирующих авторов хотело публиковаться в Союзе. Это касалось и Довлатова, и Бродского, и Солженицына. Еще Есенин, столкнувшись с реалиями западного рынка поэзии, в ужасе прибежал обратно на Родину, ибо рынка как такового просто не существовало. Только в СССР была гарантия стотысячных тиражей, выступления не при университете, а во Дворцах спорта, а главное — внимание и простого народа, и властителей из ЦК. Больше подобного не наблюдалось ни в одной стране мира.

Ну и как мог Бродский относиться к поэтам-шестидесятникам, которые смогли состояться, приобретя невиданную славу?

Естественно, критично.

С Евтушенко его рубилово было долгим и безобразным.

Вознесенского он не любил еще больше.

Еще в Союзе Бродский преподнес Кушнеру в день рождения «Почти оду на четырнадцатое сентября 1970 года» со строчками: «Мы предпочли бы поднести / перо Монтеня, скальпель Вовси, / скальп Вознесенского, а вовсе / не оду, господи, прости».

Вспомнил Бродский и легендарный призыв Вознесенского «Уберите Ленина с денег», введя в стихотворение «Post aetatem nostram» следующий пассаж:

   В расклеенном на уличных щитах
   «Послании к властителям» известный,
    известный местный кифаред, кипя
    негодованьем, смело выступает
    с призывом Императора убрать
    (на следующей строчке) с медных денег.

Но это безобидные покусывания, а вот, оказавшись за границей, раздраженный насильственным выдворением из страны, Бродский выпустил яд.  
Уже через неделю после выезда дал интервью в  Вене со словами:

«Евтушенко? Вы знаете — это не так все просто. Он, конечно, поэт очень плохой. И человек он еще худший… Но он гораздо лучше с моей точки зрения, чем, допустим, Вознесенский… И он не корчит из себя Artist. Он не корчит из себя большого художника… с Вознесенским у меня всегда одна и та же история — мне просто делается физически худо. То есть когда ты видишь его стихи — это нечто оскорбительное для глаз… Второго такого нет… бывает все что угодно. Ну, бывает глупость, бывает банальность, бывает бездарно, бывает пошло, скучно, я не знаю как… А этот корчит из себя бог знает что — авангардиста, французского поэта и так далее, и так далее…»

Претензия вполне понятна. Евтушенко, при всех своих минусах, для Бродского — поэт советской парадигмы, а вот Вознесенский представляет явную угрозу, ибо западный рынок может и купиться на его модерновые кунштюки.

Начав трепать имя Вознесенского, Бродский продолжил это делать с регулярностью шаблона.

Вот что он говорил Наталье Горбаневской:

«Самое неприятное ощущение у меня возникает, пожалуй, от стихов Вознесенского. Мне было б довольно трудно определить это терминологически, но я помню состояние уникального отвращения, которое я испытал, когда читал его стихи о ташкентском землетрясении — с этими каламбурами, с этими ассонансами, когда речь шла о катастрофе такого масштаба. А кроме того, человек, который мог написать, что чайка — это плавки Бога… Это для меня уже не птичка, а крест на человеке, на поэте».

Горбаневская поддерживает интеллектуальный разговор, находя термин для поэзии Вознесенского: «Это симуляция. Он симулирует авангардизм, вообще симулирует поэзию. Он симулирует довольно успешно и очень многим затуманивает глаза, особенно иностранцам».

Ну, понятно, да?

У вас там в Союзе все зашибись, а вы еще и западный рынок хотите? Здесь, как говорится, выкусите.

В интервью Томасу Венцлове Бродский назначил Евтушенко лжецом по содержанию, а Вознесенского — лжецом по эстетике (что в его иерархии гораздо страшнее).

Американскую академию поэтов в то время возглавлял Уильям Уодсворт. Так он прямым текстом обозначил, что Бродский «страшно критически относился к русским поэтам, сумевшим вписаться в советскую систему… Для большинства американских читателей… Евтушенко и Вознесенский представляли русскую диссидентскую поэзию во всей ее мощи. Но стоило появиться Иосифу, как они почувствовали, что должны выбирать между ним и этими поэтами».

Непонятно следующее: за каким бисом, Бродский, относясь к Вознесенскому как относясь, зазвал его в гости, когда тот очутился с гастролями в Америке? Сварил ему кофе, угостил водкой, завел разговор об Ахматовой и Мандельштаме, о котиках. Встреча происходила после гибели Союза, и Бродский вздохнул: «Империю жалко».

Да, жалко империю, где поэты могли делить славу, а без этой империи — просто доживать.

Сам Вознесенский, когда до него дошли эскапады Бродского, лишь грустно пожал плечами: «А я никогда не трогал его. Потому что считал, это непорядочно, он в эмиграции. Потом он просто хороший поэт. Я не знаю, зачем тогда ему надо было со мной встречаться?.. Я думаю, это мальчишеская ревность».

Это он еще был добр в оценках. Ревность, да.

Но отнюдь не мальчишеская.