19 сентября отмечал день рождения Борис Амарантов (1940-1987), — мим, в короткое время прогремевший на весь мир.
Говорить о нем сложно, ибо вся информация об Амарантове вроде на виду, но нюансы непрояснены от слова совсем, а от нюансов все зависит. В случае Амарантова мы имеем дело с конечным результатом: получилось так-то и так-то, но почему результат такой плачевный, виноват в том Амарантов или окружающие, сказать невозможно.
Писавший на досуге стихи Амарантов срифмует:
Огня так мало в мире суетливом,
И всполохов не хватит для венца.
Я в этот век почти что был счастливым,
Но все ж не получилось до конца…
«Но все ж не получилось до конца…» это еще мягко сказано. Амарантов спринтерски проделал путь от безмерного счастья всемирной славы до ненужности даже своим родным.
Посмотрим, как у него это получилось.
Родился Борис Амарантов в семье священника, а стать захотел циркачом, что уже, согласитесь, несет определенный драматизм.
Увидав на новогодней кремлевской елке выступление жонглера, Амарантов начал подкидывать предметы. Кидал он их увлеченно несколько лет, и вот первый результат: в 1957 Борю выбрали из потока самодеятельности для выступления в ЦПКиО имени Горького на фестивале молодежи и студентов.
Это, однако, не открыло перед Борисом двери циркового училища. Ни в первый год не открыло, ни во второй, ни в третий. Приемная комиссия отмечала сутулость абитуриента, искривленные пальцы, невзрачный облик его. На фоне цирковых детей, выросших на манеже, Амарантов явно проигрывал.
И даже когда его взяли учиться…
Впрочем, отойдем в сторону, коснувшись следующего обстоятельства. Говорят, Амарантов прошел в студенты благодаря настойчивости члена приемной комиссии Леонида Енгибарова, но, кажется, сие легенда, ибо в 1959 году, когда Амарантов поступил, Енгибаров только вышел из училища клоуном, не имеющим никакого авторитета. С чего он вдруг оказался в приемной комиссии, совершенно непонятно (За что циркачи ненавидели клоуна Леонида Енгибарова).
Так вот, когда Амарантова все же взяли учиться, то чуть не выгнали после первого курса. От выгона его спас Сергей Каштелян, что-то в пареньке разглядевший. Каштелян задумывался о создании нового типа артиста — мима, который был бы не чужд эксцентрики, акробатики и танца. Первым его учеником, взорвавшим жанр пантомимы, стал Амарантов, до встречи с Каштеляном о пантомиме даже не задумывавшийся.
На арену зрительского признания Амарантов вышел с номерами «Ке-ля-ля» и «Атомщик доигрался». Если «Ке-ля-ля» был лирическим, то «Атомщик» поражал пацифистской идеей, сбережения мира от ядерных угроз, что в период Карибского кризиса легло, так сказать, в жилу. Амарантов произвел фурор на фестивале в Хельсинки и на гастролях в Японии. О нем заговорила мировая пресса.
Пошли выступления в «Голубых огоньках», роль контрабандиста Лоримура в детском фильме «Попутного ветра, «Синяя птица». В 1970-м Амарантов уходит из Москонцерта и создает собственный театр пантомимы. Григорий Чухрай и Марк Донской ставят под Амарантова спектакль «Чудеса в саквояже», стихи к которому пишет Белла Ахмадулина.
По словам Амарантова, сдавался спектакль трудно, и Чухрай с Донским появились, поскольку одного Амарантова просто бы задавили.
Задавили Амарантова через несколько лет. В 1973 он потерял пост худрука, а в 1975 его вообще выставили из театра на улицу. Вопрос: почему? Все валят на интриги аппаратчиков и желание левых людей подсидеть Амарантова. Вопрос: зачем? Помещение? Постоянной сцены у театра не было. Сильная труппа? Сведения о каких-то других актерах театра Амарантова отсутствуют.
Создается впечатление: раздражал сам Амарантов. Не театр его кому-то понадобился, а сам Амарантов казался неуместен.
Защищаясь, мим завалил письмами Председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Подгорного. Естественно, это была односторонняя переписка.
Еще вчера артист мирового уровня, Амарантов махом оказался на ставке ночного сторожа. Он пишет заявление об отказе от советского гражданства, требуя право выезда на Запад.
В 1977 его отпускают.
Сначала Амарантов пытается покорить США. Выступая по радио «Свобода», он говорит, что театральное агентство Шелдон Сапфер подписало с ним контракт на два года, хотя «они вообще хотели со мной заключить контракт на всю жизнь».
Непонятно, куда это агентство слиняло, поскольку скоро Амарантов очутился во Франции, поступив учиться в школу пантомимы Марселя Марсо, где по статусу ему было положено преподавать.
С каждым годом Амарантов все больше убеждался в допущенной ошибке, тоскуя по родине. Едва в СССР объявили перестройку, мим возобновил советское гражданство. Зимой 1987 он вернулся, и это была опять ошибка, причем роковая, ведь возвращался Борис в прямом смысле слова в никуда.
Каштелян не пустил любимого ученика на порог. Сестра, проживающая в квартире, некогда принадлежавшей Амарантову, тоже его приезду не обрадовалась.
Через несколько дней после возвращения Амарантов ушел из жизни.
Никто не знает, как и при каких обстоятельствах это случилось, потому пошли волной слухи, один другого хлеще: выбросился из окна, кинулся под поезд, замерз на вокзале.
Жаль, что и говорить.
Напоследок приведу еще одно стихотворение Амарантова.
«Рано» называется оно.
Кому-то жизнь покажется ошибкой,
Но сожалеть не следует о ней.
Здесь все туманно, холодно и зыбко,
И слишком много страхов и теней.
И я о ней не слишком сожалею,
Пусть сам я бесконечно одинок.
Забудусь и как будто захмелею,
Но в спину вдруг почувствую пинок.
Меня здесь помнят, как это ни странно.
И сгинуть не дадут во мраке тьмы.
Быть может, я родился слишком рано
И выжить не сумел среди зимы.
Бессмертником я вырос из-под снега,
Подснежником явился изо льда,
И – в счастье, не подумавши, с разбега,
Ведь счастье нам не сделает вреда.
Быть может, ночь изрядно поспешила
Собою день сменить, когда не след.
И то, что здесь дышало, пело, жило
Пропало не за грош в рутине лет.
И незачем искать мне виноватых,
В моей судьбе никто не виноват.
И жизнь пройдет, а ведь была когда-то!
И мне светила в сотни тысяч ватт.
Я улыбнусь когда-нибудь с экрана –
Меня уж не ударить, не обнять.
Быть может, я родился слишком рано,
И роды было некому принять.
