19 июля отмечал день рождения Александр Ширвиндт (1934 — 2024).
В панегирических статьях то и дело упоминается его прозвище «Маска», якобы данное друзьями за спокойное отношение к окружающему. По лицу Ширвиндта нельзя просчитать эмоции: он никогда не выходил из себя, нося маску.
На мой взгляд, в данной трактовке прозвища упускается аспект, который не такие уж добрые друзья имели в виду. А именно: Ширвиндт проходил в маске всю жизнь, она стала частью его имиджа, образ завладел актером, тормозя развитие.
Если совсем коротко: заштамповался Ширвиндт.
Сам он говорил: «Я много снимался, но по сути я артист театральный».
Так оно и было. Штамповка касалась именно кино, в театре Ширвиндт оказался более многопланов.
В принципе, уже в первой кинороли Ширвиндта был явлен образ эдакого барски снисходительного к людям, холеного, любящего хорошо пожить, самодовольного бонвивана. Ширвиндт сыграл эстрадного певца Вадима Ухова в комедии «Она вас любит» (1956). Весомого продолжения в кино после дебюта не последовало.
Да и в театре Ленинского комсомола играть Ширвиндту пришлось изначально на подпевках: сплошные вводы в нерентабельных пьесах. Звездой театральной сцены он стал, когда в 1964 Анатолий Эфрос занял актера в творении Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь». Там Ширвиндт сыграл закомплексованного физика Феликса. В 1968 повторил эту роль в экранизации «Еще раз про любовь».
А Эфрос рассматривал новую пьесу Радзинского «Снимается кино», столкнувшись с проблемой выбора актера на роль режиссера Нечаева.
Он писал:
«…не было актера, в ком какая-то художественная мука сочеталась бы с той неопределенностью, которая являлась, на мой взгляд, не недостатком, а принадлежностью образа. Это та «неопределенность» и даже иногда «рыхлость», которая делает художника то приспособленным для полного восприятия и перевоплощения, то как бы рассеянным и выключенным из всего, что его не волнует. Пожалуй, таким актером в нашем театре был А. Ширвиндт, но многолетнее увлечение капустниками делало мягкую неопределенность его характера насмешливо-желчной. Не хватало той самой муки, о которой я говорил выше».
Именно с капустничеством Ширвиндта Эфросу пришлось побороться. Он призывал актера «Не выходить на сцену так, будто ты только что вышел из буфета», но результат того стоил, ибо Эфрос «увидел, что Ширвиндт после этой роли и сам немножечко переменился. Как будто не просто на сцену, а в его собственную жизнь вошли все эти мучения, все эти заботы».
В «Чайке» Чехова он доверил Ширвиндту роль Тригорина, а в «Мольере» Булгакова — короля Людовика.
Параллельно театральной развивалась эстрадная деятельность Ширвиндта: скооперировавшись с Михаилом Державиным, он клепал как раз те капустные номера, от которых его старался оторвать Эфрос. Именно по капустникам Ширвиндта узнал широкий зритель. То и дело по телевизору мелькали «Театральные встречи» да «Терем-теремки», где ироничный Ширвиндт закреплялся в народном сознании в китоновской маске шутника без улыбки. Да и короля в булгаковском «Мольере» Ширвиндт играл вполне в традиции данной маски, отвечая на обращение «Ваше Величество»: «Ау…».
Еще больше маска приросла, когда, оторвавшись от Эфроса, Ширвиндт очутился в стенах Театра сатиры, получив роль графа Альмавивы в спектакле про женитьбу Фигаро. Данный спектакль стал маркой Сатиры и, наверное, самым звездным в театральной карьере Андрея Миронова и Александра Ширвиндта. Благодаря телевизионной версии Ширвиндт — Альмавива вошел в каждый дом.
А что же кино?
Самой раскрученной киноролью Ширвиндта до второй половины 1970-ых годов числился эпизод в «Приходите завтра», где герой выдавал себя наивной провинциалке за Станиславского.
Настоящая кинослава пришла с ролью Павлика в нетленке Рязанова про новогодние приключения Жени и Нади (УБРАТЬ ИЗ НОВОГОДНЕГО ЭФИРА! КОМУ НАСОЛИЛ ФИЛЬМ «ИРОНИЯ СУДЬБЫ, ИЛИ С ЛЕГКИМ ПАРОМ»). С тех пор Ширвиндт уже не мог оторвать от лица маску самоуверенного сибарита (часто иностранца). Началась настоящая эксплуатация. Маска становилась все популярней с выходом «Бенефисов» Евгения Гинзбурга, «Небесных ласточек», «Трое в лодке, не считая собаки», «Принцессы цирка», «Миллиона в брачной корзине». Рядом с Ширвиндтом боролся с имиджем легковесного повесы Фигаро Миронов, и у того случались поистине победы («Повторная свадьба», «Фантазии Фарятьева»), а Ширвиндт просто плыл по течению, тиражируя привычный образ. Дуэт его с Державиным креп и расширялся: ребята вели «Утреннюю почту», появлялись в «Кинопанораме». Ширвиндт стал одним из самых узнаваемых и любимых народом артистов. И мало кто обращал внимание, что он везде одинаков. Неожиданным он был, пожалуй, в фильме «Шантажист» в роли отца молодого негодяя, но вслед за тем бабахнул успех «Бабника» Эйрамджана.
Результат?
Если Миронов окончательно сломал образ Фадинара в картине Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин», то Ширвиндт шанс на работу с режиссером упустил, вспоминая:
«Чем талантливее режиссер, тем больше он узурпатор. На пробах фильма «Хрусталев, машину!» Алексей Герман побрил меня наголо. Этого не мог сделать никто и никогда. А Лешка уговорил, заныл. Причем он садист, не скажет попросту: мол, побрейся для кино, а для жизни сделаем парик. Нет, он начинает трындеть, что настал звездный час, возникла возможность первый раз в жизни сыграть что-то путное, нельзя упустить эту возможность…
Мой герой – генерал медицинской службы, и брили меня для съемки после лагеря. Но все равно Герману казалось, что я ряженый: лысый, не лысый, замазанный углем и говном – все равно возникало подозрение, что пятнадцати лет я не просидел. И гримом не взяли. Так что на эту роль вынули малоизвестного артиста, но с достоверным лицом».
Внешне Ширвиндт не жалел о приросшей маске, нося ее с удовольствием. Жалел, что не довелось полноценно сыграть Остапа Бендера, но ведь это роль, находящаяся, так сказать, в палитре тех образов, которые он всю жизнь воплощал на эстраде.
Иногда, впрочем, прорывалось: «Мне присылают сценарии – ни одной приличной роли. Можете представить, чтобы Ширвиндт начал бегать с пистолетом?»
Не можем представить. Поскольку маска Ширвиндта, им старательно вскормленная, не предполагает бега с пистолетом, или слез от несчастной любви, или крика отчаяния.
В театре у Ширвиндта дела обстояли много лучше. Став худруком Сатиры, он сыграл Мольера, Орнифля, старого клоуна в «Где мы?…»
Но это уже другая история.
Ширвиндт не маску нашёл, он себя нашёл.
Маска — это когда актер хочет » выпыгнуть» из приевшейся, пусть бы и удачной роли-образа, как было в слуае с Мироновым. А тут- идеальное сочетание что внешней востребованности таого образа, что внутренней удовлетворенности им.
Материальные дела его чем дальше, тем больше поправлялись, так чтов полне мог и играть, и жить этаким добрым холеным барином.