Константин Левин (1924 — 1984) удостоился дуболомного, иначе не скажешь, замечания Евтушенко в антологии «Строфы века»:
«Левин, элегантный независимый холостяк (без одной ноги, — прим. авт.), жил литературными консультациями, печататься не старался (понимая, что пишет от случая к случаю и такое вряд ли напечатают, — прим. авт.). По мнению Слуцкого – один из лучших поэтов фронтового поколения, запоздало присоединившийся к их плеяде ».
Мнение Слуцкого — особая прелесть. Думаю, такую ерунду он ляпнуть просто не мог, ибо ему ли не знать, что Левин не присоединился к «плеяде» «запоздало», а сначала был из нее вычеркнут, а потом самоустранился.
Другое дело — драма Константина Левина сформировалась общим положением, в которое «фронтовая плеяда» попала.
Вот об этом и поговорим.
Когда началась война, Левина призвали в противотанковое училище. Оттуда он вышел командиром огневого взвода 45-мм противотанковых пушек.
Фронтовая эпопея уложилась в четыре месяца. За это время Левин успел получить ранение в голову, а потом ему миной оторвало ногу. Двадцатилетний парень стал инвалидом с орденами Отечественной войны I и II степеней.
К чему это привело с бытовой точки зрения?
Левин никогда не показывался в обществе на костылях, он лишь прихрамывал, как лорд Байрон, и окружающие не подозревали, что у него нет ноги. Протез то и дело натирал культю, она начинала гноиться, вынуждая поэта ложиться в больницу. Каждый год Левину приходилось проходить обследование, подтверждающее инвалидность, словно нога могла отрасти.
Пенсия по инвалидности полагалась мизерная, Левин мог выжить только плюсуя к ней сначала студенческую стипендию, а потом гроши, получаемые в литературных консультациях.
В Литературный институт Константин Левин поступил в победном 1945 году.
Звездой его сделало стихотворение «Нас хоронила артиллерия».
Нас хоронила артиллерия.
Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,
Теперь клялась, что нас любила.
Она выламывалась жерлами,
Но мы не верили ей дружно
Всеми обрубленными нервами
В натруженных руках медслужбы.
Мы доверяли только морфию,
По самой крайней мере — брому.
А те из нас, что были мертвыми, —
Земле, и никому другому.
Тут все еще ползут, минируют
И принимают контрудары.
А там — уже иллюминируют,
Набрасывают мемуары…
И там, вдали от зоны гибельной,
Циклюют и вощат паркеты.
Большой театр квадригой вздыбленной
Следит салютную ракету.
И там, по мановенью Файеров,
Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фраеров
И шубки женские в пушинках.
Бойцы лежат. Им льет регалии
Монетный двор порой ночною.
Но пулеметы обрыгали их
Блевотиною разрывною!
Но тех, кто получил полсажени,
Кого отпели суховеи,
Не надо путать с персонажами
Ремарка и Хемингуэя.
Один из них, случайно выживший,
В Москву осеннюю приехал.
Он по бульвару брел как выпивший
И средь живых прошел как эхо.
Кому-то он мешал в троллейбусе
Искусственной ногой своею.
Сквозь эти мелкие нелепости
Он приближался к Мавзолею.
Он вспомнил холмики размытые,
Куски фанеры по дорогам,
Глаза солдат, навек открытые,
Спокойным светятся упреком.
На них пилоты с неба рушатся,
Костями в тучах застревают…
Но не оскудевает мужество,
Как небо не устаревает.
И знал солдат, равны для Родины
Те, что заглотаны войною,
И те, что тут лежат, схоронены
В самой стене и под стеною.
Это стихотворение пришло к читателю в позднейшей редакции. Левин выкинул строки, посвященные Сталину, и, по-моему, зря.
В редакции 1946 года Сталин:
И, отпустив уже к полуночи
Секретарей и адъютантов,
Он видит: в дымных шлемах юноши
Свисают с обгорелых танков…
Блестящее ведь четверостишие.
По одним сведениям, «Нас хоронила артиллерия» Левин читал на поэтических вечерах свободно и раскованно. По другим, получил за стихи выговор от литинститутского начальства.
Настоящие проблемы Левин поимел стихотворением, где пытался доказать очевидное: евреи тоже воевали.
Начиналось оно так:
Мы непростительно стареем
И приближаемся к золе.
Что вам сказать? Я был евреем
В такое время на земле.
А заканчивается:
Я был не лучше, не добрее,
Но, клевете в противовес,
Я полз под этот танк евреем
С горючей жидкостью «КС».
Подобное стихотворчество появилось в разгар антисемитской кампании и было так же самоубийственно, как пассаж Мандельштама про кремлевского горца.
Левина исключили из института. После хлопот ему удалось восстановиться на заочном отделении и защитить диплом на троечку.
По воспоминаниям современников, Левин явно сломался, из него ушла энергия. Владимир Корнилов выводил случившееся из того, что Левин пошел на компромисс, написав ради восстановления в институте ряд стихотворений на злобу социалистического дня. Константин Ваншенкин полагал: черту подвела под Левиным тройка за диплом, которую поэт воспринял как «тройку за жизнь». Данные мнения больше характеризуют неспособного на малейший компромисс Корнилова и проходившего всю жизнь под знаком первого ученика Ваншенкина, а с Левиным дело обстояло сложнее (Драма Корнилова. «Мог бы глядеть пошире и при любом режиме не коченеть в подполье»).
Как?
«Нас хоронила артиллерия» — не только лучшее стихотворение Левина, оно на десяток голов выше всего остального в студенчестве им написанного.
Главный вопрос лидеров «фронтового поколения» советских поэтов: «О чем писать, если не о войне?». На этот вопрос не нашли ответов Гудзенко, Недогонов, Шубин (умерли). Обрели бытовой покой, отказавшись на вызовы времени отвечать, Симонов, Наровчатов, Дудин, Луконин (ничего лучшего своей молодой лирики не создавшие).
Можно было работать в стол и выиграть, дебютировав позже остальных, прийти со зрелыми, отстоявшимися, избранными стихами — такой путь выпал лучшему поэту фронтовой плеяды Борису Слуцкому.
Умирать Левин не собирался, а до Слуцкого не дорос. Еще раз: к началу 1950-х Левин писал лирику уровня портяночных газетных страниц. Стихотворения, за которые его подвергли обструкции и наградили славой, были пиком мастерства и казались случайной удачей.
Оставалось гнать на приличном техническом мастерстве малоинтересную ересь. Именно на этот путь толкала Левина власть в лице Константина Симонова. Тот, как главред «Нового мира», выбил коллеге командировку в места боевой славы, надеясь, что тот вернется из странствий с поэмой.
Левин же участвовать в гонке, где уже бежали Наровчатов с товарищами, отказался. А ведь путь прочь от поэзии к почетным должностям казался временным компромиссом. Каждый Луконин надеялся сочинить еще не одну «нетленку», перекрыв подвиги молодости. Никто из Дудиных не предполагал, что путь прямой и обратной дороги не предусматривает.
Догадывались об этом немногие.
Такие, как Левин.
Со студенческой стипендии Левин перешел на тощие хлеба литературных консультаций. Через двенадцать лет после окончания института выработал комнатку в коммуналке. Романил с женщинами, о женитьбе не думал, боясь обременять собой — безногим инвалидом с грошовыми заработками.
Судьба вознаградила его друзьями. Литературные волки как-то полюбили этого человека, поскольку он казался талантливым, порядочным, а главное — безопасным. Так взрослые непроизвольно стараются приласкать карапуза. В друзьях Левина ходили Евтушенко, Ваншенкин, Слуцкий, Смеляков, Соколов. Все привечали Левина, спрашивая, не ожидая ответа, пишет ли он?
Только в конце шестидесятых стало понятно, что Левин пишет.
Был я хмур и зашел в ресторан «Кама».
А зашел почему – проходил мимо.
Там оркестрик играл и одна дама
Всё жрала, всё жрала посреди дыма.
Я зашел, поглядел, заказал, выпил.
Посидел, погулял, покурил, вышел.
Я давно из игры из большой выбыл
И такою ценой на хрена выжил…
Услышав это стихотворение и еще не зная, кто автор, Борис Слуцкий сразу назвал имя Левина: «Такие стихи никто другой не напишет. Я их запомнил сразу».
Слуцкий прав. Левин набрел на свою тему.
В самом деле: на хрена выжили победители? Дабы оказаться в мире жрущих дам? А что им в этом мире делать? Обратите внимание на глагольные действия героя, они описывают реальность застоя лучше многих томов: «Я зашел, поглядел, заказал, выпил. Посидел, погулял, покурил, вышел». Мы уже говорили о том, что в семидесятые все большее пространство интересов человека советского начала занимать материя — основные цели свелись к достать, сожрать, выпить, трахнуть (Разрушитель Олега Даля + Почему канонизирован Зилов?). С возросшими потребностями комфорта страна не справлялась: джинсы нужны были заграничные, вместо «Явы» мечталось о «Мальборо», водку хотелось заменить виски. И чтоб без очереди. И чтоб выбор был. И без ваших надоевших лозунгов. Кино про войну? Да ну на фиг!
В такой яви очутились некогда юные лейтенанты, шедшие на смерть с криком «За Родину! За Сталина!».
Чему и выучит Толстой,
Уж как-нибудь отучит Сталин.
И этой практикой простой
Кто развращен, а кто раздавлен.
…
Ползет с гранатою на дот
Малец, обструганный, ушастый.
Но он же с бодрецой пройдет
На загородный свой участок.
Не злопыхая, не ворча,
Яишенку сжевав под стопку,
Мудрует возле «Москвича»,
Живет вольготно и неробко.
Когда-то, на исходе дня,
Он, кровь смешав с холодным потом,
Меня волок из-под огня…
Теперь не вытащит, не тот он.
И я давно уже не тот:
Живу нестрого, спорю тускло,
И на пути стоящий дот
Я огибаю по-пластунски.
И дело здесь не в личной драме Левина, бывшего буйного гения, который стал конформистом. Эта драма, как раз, надумана: и буйным гением Левин не был, и конформистом не стал. Приходится лишь удивляться, насколько сохранил он память об идеалах, видя, как все в стране идет по известному женскому органу.
Вот стихотворение, где и шестидесятникам дается по сусалам. В нем, очевидно, прописан брак фронтовика с бабёшкой лет на десять младше.
Полуувядшие кокетки:
Бороздки острые у губ,
Не расчехляются ракетки,
За шкаф упрятан хула-хуп.
Сбрехали, стало быть, цыганки,
Сошел туман с туристских троп,
И о театре на Таганке
Иссяк великосветский треп.
Как вы хулили и хвалили!
В глазах безуминки огни.
Но что Пикассо, где Феллини?
Предательски не помогли.
Жить, вспоминая и итожа,
Жестокий, в сущности, закон.
А он, опора и надежа,
Друг, утешитель, что же он?
Он вдруг смекнул, что скоро в ящик,
И сумрачен, как троглодит,
Он на дразнящих, на летящих,
На тонких девочек глядит.
Еще он хватит с ними горя,
Зато сегодня — горячо!
Ходи земля, раздайся море,
Он потягается еще!
…
Расседлан и неосторожен,
Разнузданный, пасется он.
Но — заарканен и стреножен,
И посрамлен, и возвращен.
Он в рюмку узкую глядится,
Беседует полумертво,
И солнце красное садится,
Как и встает, не для него.
О, как потерянно и тихо
Вы шепчете, отбросив спесь:
«Ну, хорошо, но где же выход?»
А кто сказал, что выход есть?
Левин выхода не видел. В Бога он не верил (это в поэзии его продекларировано), в социализм, похоже, тоже. Во всяком случае, какая-либо общественная повестка в его поздней лирике попросту отсутствует. Есть только тихое отчаяние камикадзе.
В последние годы Левина нагнал рак грудной железы. Сын врачей, сам поступивший на медицинский (учиться помешала война), он не питал иллюзий. Нашел в себе силы и последнюю боль встретить стихами.
Японцы пели: «Клен ты мой опавший».
Но ничего уже не слышал ты,
Давно замолкший и давно пропавший,
У той черты.
Ах, как же тосковал ты оголтело,
Когда последней ночью проходил
Пустынным коридором «Англетера»
Один, один.
Мы у цветного ящика сидели,
Не где-нибудь, а на Каширском, 6,
И думали о собственном уделе,
Каков он есть.
Но я-то знал, что нету мне спасенья,
Что свой отрезок я уже прошел,
Что хорошо тебе, старик Есенин.
Что мне -- нехорошо.
Пожалуй, выход Левина был в поэзии, где ему пришлось пережить раннюю славу, так и не кончившееся при жизни забвение. Незадолго до смерти близкие заставили его зачитать написанное на магнитофон.
Материала хватило на тоненькую книжку, что томов премногих тяжелей.
Светлая память!
