Драма Корнилова. «Мог бы глядеть пошире и при любом режиме не коченеть в подполье»

29 июня отмечал день рождения Владимир Корнилов (1928 — 2002), поэт с онтологической драмой русского интеллигента.

Корнилов пожертвовал ради человеческих принципов весьма многим, тем печальнее, что жертвы его выглядели в итоге напрасными (напрасными не являясь).

Вот об этом и поговорим.

Отец Корнилова был русским, мать — еврейкой (это важно, ибо еще поэту аукнется). Когда мальчику исполнилось восемь лет, мама покончила с собой. Отец женился вторично. К мачехе в Москву и приехал Корнилов из эвакуации. В победном 1945-м поступил в Литературный институт.

В Литинституте Корнилов оказался среди поэтов Победы, которые делали комнатного юношу подчистую, имея в загашнике опыт войны. То есть, в литературный истеблишмент он не вписывался изначально.

Говорится, будто Корнилова три раза исключали из института то за прогулы, то за «идейно порочные» стихи, но диплом он получил вовремя, без сбоев. Учился ровно пять лет (сколько и положено), а затем пошел в армию.

А вот в армии задержался. Демобилизоваться ему удалось только через четыре года. Именно в регламентированной армии Корнилов обозначил главный свой приоритет под названием «Свобода». Это ясно хотя бы из стихотворения «Небо», одного из лучших в творчестве поэта.

На главной площади в Бердянске
Мотор задохся и заглох.
Я скинул сапоги, портянки
Снял, накрутил поверх сапог.

Шофёр изматерил машину,
Рыдал над чёртовой «искрой»,
А я забрался под махину
И, развалясь, дымил махрой.

Неподалёку выло море,
Запаренное добела.
А мне какое было горе?
Я загорал, а служба — шла.

Год пятьдесят был первый, август.
И оказалось по нутру,
Скорее в радость, а не в тягость
Курить под кузовом махру.

Похожие на иностранок,
Шли с пляжа дочери Москвы,
Но не впивался, как ни странно,
Глазами, полными тоски.

Солдат фурштадтский, в перерыве
Я стал нечаянно велик,
И вся обыденность впервые
Запнулась, будто грузовик.

Мир распахнулся, будто милость,
От синей выси до земли…
И всё вокруг остановилось,
Лишь море билось невдали.

ЗИС спал, как на шляху — телега,
А я под ним в полдневный жар,
Босой, посередине века,
С цигаркою в зубах лежал.

Лежал, как будто сам — столица
И истина со мною — вся.
И небеса Аустерлица
Мне виделись из-под ЗИСá.

Здесь Корниловым декларируется свобода от государства. Собственно, самая интенсивная часть его жизни и прошла под знаком с государством борьбы.

Начнем с того, что на госслужбе Корнилов трудился всего лишь год (занимал пост заведующего отделом поэзии в журнале «Октябрь»), а публиковать его широко никто не собирался.

Первый сверстанный сборник «Повестка из военкомата» рассыпали, альманах «Тарусские страницы», где Корнилов опубликовал поэму «Шофер» в продаже усекли, полноценно дебютировать никак не получалось.

Но, кроме цензурных, Корнилова подстерегали проблемы культурного характера. Он не вписывался не только в идеологическую парадигму.

Как заметил насчет Корнилова Евтушенко: «Жизнь не дала ему ни метафорического дара Вознесенского, ни элегантности Ахмадулиной, ни умения читать стихи с эстрады».

Да, таких умений Корнилов был лишен, при этом с оттепельной поэзией его объединяла склонность к декларации. Но декларации Корнилова оказались слишком лобовыми, безыскусными. Эстрадный трюк ему претил.

Как он, закаленный цензурными боями, вообще относился к легкой славе, видно по стихотворению «Диктор».

Походка деловитая,—

Роскошен и велик,

Шел диктор телевиденья,

Как собственный двойник.

По вечерам из ящика

Смотрелся, что король,

А нынче настоящего

Себя играл, как роль.

Почти с обложки содранный,

Переведенный весь,

Шагал мужик, засмотренный

Похлеще стюардесс,

Запомненный, как литера

На вывеске большой…

И я болел за диктора

Безжалостной душой.

Я думал: мало радости,

Когда глядят в упор:

Случайность популярности

Уродует, как горб,

А милость телекамеры

Так ветрена — увы! —

Как башня без фундамента,

Так слава без судьбы.

Но диктор, мальчик случая,

Шагал средь бела дня,

Ни капельки не слушая

Брюзгливого меня,

Походкой шел размеренной,

Портфель за дужку нес,

И шарф его мохеровый

Был соразмерно пестр.

Оказавшегося вне модных течений Корнилова приветили Анна Ахматова и Лидия Чуковская, которые эстрадников не терпели, выстраивая собственную иерархию поэзии, где вместо Евтушенко господствовал Бродский, а вместо Ахмадулиной — Мария Петровых («Какое это кощунство, какие выкрутасы…». За что Ахматова не любила Евтушенко и его компанию). Ахматова и Чуковская + Борис Слуцкий дали Корнилову рекомендацию для вступления в Союз писателей.

В 1964, наконец, увидел свет первый сборник Корнилова «Пристань», в 1967 вышел «Возраст».

К тому времени Корнилов, не без подачи Лидии Корнеевны Чуковской, вступил на тропу правозащитной деятельности. Во всяком случае, письмо против суда над Синявским и Даниэлем эти двое написали вместе.

На протяжении десяти лет Корнилов балансировал на грани лишения членства в Союзе писателей, публикуясь за границей. Он перешел на прозу, выдав повести «Девочки и дамочки», «Без рук, без ног», роман «Демобилизация». Вместо «Нового мира» и «Дружбы народов» его привечали «Грани» и «Континент». В 1977 из Союза писателей его выгнали, предложив эмиграцию по еврейской линии (вот где пригодилась национальность матери).

В отличие от других диссидентов Корнилов покидать Родину не хотел.

До перестройки он жил на птичьих правах, под угрозой уголовной статьи за тунеядство, лишенный литературных заработков и коллективного тела.

Об этом стихотворение «В прачечной».

Бросила жена? Ее
Бросил сам? Сменил жилье?
…Гладили вдвоем белье
С ним в стекляшке.
Он балдел — заметил я —
От шумевшего бабья
И от вороха белья
И от глажки.

А по виду был ходок.
Но совсем не холодок —
То ли страх, то ли упрек
Был во взгляде.
Может, чудилось ему:
Я, старик, его пойму.
Объяснить мне, что к чему,
Будет кстати.

На подобный разговор
Я его бы расколол.
Прежде был и спор и скор
На знакомства:
Две рюмахи или три
Пропустили — говори.
Но теперь скребет внутри
Скорбь изгойства.

Несуразная судьба —
Эмиграция в себя,
Словно начисто тебя
Съела фронда.
Вроде ты живой и весь
И душой и телом здесь,
А сдается, что исчез
С горизонта.

Потому теперь и впредь
Не к чему ломать комедь.
И не стал я пить с ним — ведь
Мы б не спелись.
После полусотни грамм
Он, запуган и упрям,
Выдохнул бы: «Пшел к ерам,
Отщепенец…»

Так что про житье-бытье
Мы молчали, а белье
Расстилали, как бабье,
На гладилке.
Потому и обошлось
Без мужских горючих слез,
Без сочувствий, без угроз,
Без бутылки.

Перестройка воздала Корнилову недоданное. В Союзе Писателей его восстановили, в 1988 и 1989 годах издали три сборника стихов. В 1991-м увидело свет «Избранное». Государство, самоустранившись, предоставило Корнилову полную свободу, которую он так жаждал.

Результат?

Никого, не веселя,
Хмуро и невежливо
Ухожу опять в себя,
Словно в годы Брежнева.

Что так?

Корнилов столкнулся с проблемой неготовности России к свободе в том демократичном варианте, коий он себе всю жизнь рисовал. Да и вообще берите глубже: нужна ли свобода человеку обычному? Обеспечьте хлеб, кров, зрелища, и какое дело ему до стесненного в стихотворных замыслах балагура?

Не знаю, жалел ли Корнилов о распаде Союза, но ельцинская Россия казалась ему филиалом ада. Поэт вновь оказался в противостоянии с миром, но уже, знаете ли, без иллюзий.

Вот грустный итог.

Сдуру с собою ссорясь,

Вдоволь обиды вынес,

Злую старуху совесть

Зря хранил, как невинность.

Мог бы глядеть пошире,

Меньше пыля и споря,

И при любом режиме

Не коченеть в подполье.

Только в одном Бог пошел навстречу Владимиру.

Тот в стихотворении «Долголетие» заклинал:

В этом веке я не помру.

Так ли, этак – упрямо, тупо

Дотащусь, но зато ему

Своего не подсуну трупа.

Умер Корнилов в веке ХХI.

Его вспоминают часто и по хорошему.

Выяснилось, что жизнь он прожил удивительно чистую, без внутренних предательств, хороших стихов написал немало.

Светлая память!