8 августа отмечал день рождения поэт Александр Величанский (1940 — 1990), интересный прежде всего тем, что его пребывание в литературном подполье застоя обошлось без поражения.
Вот об этом и поговорим («Вряд ли о Бродском так вздохнут. …Мореву никто не завидовал. Завидовать там было нечему»)
Величанский по праву рождения принадлежал к когорте «золотой молодежи». Отец и мать — журналисты-международники. Мальчик родился в Греции и первые несколько лет провел там, получив мощную европейскую прививку.
Тем неожиданней оказался выбор юноши. После школы он, знающий несколько языков, не пошел учиться в какое-нибудь престижное МГИМО, а пошел работать на шарикоподшипниковый завод, откуда его забрали в армию. В 1962 Величанский поступил на исторический факультет МГУ, но до диплома не добрался.
В принципе, типичный путь представителя поэзии советского андеграунда: самообразование, незаконченное высшее, неквалифицированная и малооплачиваемая работа (в разное время Величанский был ассистентом режиссера на «Центрнаучфильме», внештатным переводчиком ТАСС, приходилось работать и сторожем).
Для многих неофициальных поэтов невозможность заработать на жизнь стала фатальной. Трагедию Губанова, на мой взгляд, предопределил факт неполученного среднего образования. Не закончив даже школу, он был просто обречен на люмпенство («Его из школы исключили». Почему герой фильма «Гостья из будущего» оказался без будущего?).
Величанский же держался на приличном уровне.
Главным образом ему повезло с женой, Елизаветой Горжевской, которая понимала мужа и занималась его рукописями.
Но и позиция, занятая Величанским, в корне отличалась от губановской.
Чем?
Пишут, мол, Величанский входил в группу, организованную Губановым (Трагедия одиночества. «Нечего больше беречь»). СМОГ («Самое молодое общество гениев») называлась она. Так вот, Величанский сознательно от «смогистов» дистанцировался. Владимир Алейников прямо пишет, что Губанов и Величанский «как-то не очень ладили», а сам Величанский замечал: «Хотя СМОГ и противопоставлял себя эстрадной поэзии, он делал это на ее же «территории», ее же средствами».
Совершенно верно. Губанов рубился за поляну именно с Евтушенко. Ему не давала покоя слава Евгения Александровича, и, попади Губанов хотя бы в Литературный институт к дельному мастеру, он вполне мог очутиться на месте если не Евтушенко, то Юрия Кузнецова, а «Русская партия» приобрела бы поэта рубцовской силы (ПОЧЕМУ ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ РУГАЛ АХМАТОВУ И ЦВЕТАЕВУ).
Величанский же декларировал:
Славы я не вожделел
эстрадной, всенародной —
признания желая лишь —
признания во всем.
И важный момент, — хотя на определенном этапе поэта настигла эстрадная слава, в отличие от ребят, кичащихся непечатанием, но втайне страдающих от невостребованности, Величанский от славы отказался сознательно.
Первая его публикация состоялась в «Новом мире» Твардовского (Почему Твардовский не любил и отказывался печатать Андрея Вознесенского?). Тот разделил стихи Величанского на две подборки. В № 12 за 1969 год увидела свет первая, состоящая из десяти стихотворений. Это был последний номер под редакцией Твардовского. Вторая подборка так и не появилась, а Величанский не печатался два десятилетия.
Вот одно из стихотворений, опубликованных Твардовским:
Покой? Запомни хоть такой,
когда кружились над рекой
древесные крутые кроны,
и неземные ив поклоны,
и чащи внутренний покой,
льняных полян цветные складки,
полей глухой переполох
и сеновал, густой и сладкий,
в котором сенокос заглох,
всю деревянную деревню,
чужую тучу за бугром,
и горизонта видимые гребни,
и тишина: как в летописи древней —
мы жили здесь и здесь опять умрем.
Показателен разговор, произошедший между Величанским и Твардовским. Твардовский, которому оказалась близка классическая традиция философской лирики Величанского, заметил: «Простые люди этих стихов не поймут». Величанский ответил: «Может быть, их дети поймут». Твардовский задал вопрос: «Почему у вас нет стихов против Сталина?». «Потому что я никогда не писал «за», — ответил Величанский.
Да, вот так… К 1970-м годам сформировалось поколение, которое не обольщалось насчет хорошего Ленина и плохого Сталина, а старалось жить, будто социализма нет.
В 1969-м совещание по работе с молодыми писателями по совету Слуцкого рекомендовало Величанского в Союз. Величанский рекомендацию игнорил, сказав: «Вступление в Союз писателей, из которого гонят Окуджаву и ему подобных, — негоже».
То есть при желании Величанский мог вполне сделать карьеру лирика. Но не захотел.
Позицию его проясняет размышление Владимира Алейникова:
«Самиздат – это самоустранение. Из официальщины. Из всего, что было чуждым, а из нее – в первую очередь. Я просто брезговал ею. Она была мне противна. Да и друзьям моим. Довольно долго у нас считалось дурным тоном, чем-то неприличным, если в печати появлялось стихотворение, принадлежащее перу кого-нибудь из общих знакомых, или прозаический текст, или даже статья. Мы не хотели работать на власть. Не хотели сотрудничать с нею. Помню, как иронически морщился Леонард Данильцев, говоря о своем знакомом: «Ну, что с него взять. Он ведь печатается!» В этом было – все. Отношение. Отторжение. Позиция. На тех, которые действовали по принципу «и нашим, и вашим», то есть и печатались помаленьку, и по инерции числились в неиздаваемых авторах, смотрели скептически. Жизненная установка, творческая установка у нас была просто железной».
Вместо вступления в Союз Величанский предпочитает писать такие стихи.
Сегодня возили гравий.
И завтра –
возили гравий.
Сегодня играли в карты,
и завтра –
в карты играли.
А девочки шлют фотографии,
И службы проходит срок.
Вот скоро покончим с гравием
и будем возить
песок.
Здесь надо заметить, что таких «социальных» стихов у Величанского не очень много. В основном он писал лирику с налетом философии а-ля Фет. Лирика эта мне не близка, но близка позиция Величанского, — жить без иллюзий, не выеживать из себя «проклятого поэта», но и на сделку с совестью не идти. Просто работать…
В 1977-м стихотворение Величанского прозвучало на всю страну. То вышел фильм «Почти смешная история», где Сергей Никитин исполнил песню «Под музыку Вивальди». Она вошла в бардовский канон, и на Величанского посыпались со всей страны какие-никакие авторские отчисления. По свидетельству друзей, Александр сложил на «Вивальди» свою мелодию, получше, нежели у Никитина и Берковского.
Величанский писал стихи не циклами, а книгами. Печатал их на папиросной бумаге, читал друзьям. Этого было достаточно.
В перестройку, когда стало можно, Величанский выпустил целый ряд книг (опять же за свой счет). В 1989-1991 увидело свет восемь сборников.
Еще Величанскому повезло с уходом. Он умер через три дня после отмеченного пятидесятилетия, как раз перед тем, как поэзия стала не нужна этой стране от слова совсем.
Разочароваться в деле жизни не успел.
Книги его остались.
Я бы жил совсем иначе.
Я бы жил не так.
Не бежал бы, сжав в комочек
проездной пятак.
Не толкался бы в вагоне,
стоя бы не спал.
На меня б двумя ногами
гражданин не встал.
Я бы жил в лесу усатом,
в наливном саду
этак в тыща восьмисотом
с хвостиком году.
И ко мне бы ездил в гости
через жнивь и гать
представитель старой власти
в карты поиграть.
