Есть в советской поэтической культуре позднего застоя и совсем уж реликтовые персонажи.
Вот Борис Щаринский… Даже года рождения и смерти его выяснить мне не удалось. Где учился, на что жил, одинокий был или семейный — ничего теперь не скажешь.
О нем бы вообще никто не знал, не вспомни Щаринского крепко из-за него поволновавшийся редактор Лениздата Борис Друян.
Главу о незадачливом стихотворце из книги «Неостывшая память» Друян назвал «Не нравился он мне…»
Чем?
И почему нравился другим?
Судьба Щаринского еще раз подтверждает, насколько высокие ставки бытовали в тогдашней поэзии. Казалось, публикации открывали двери в мир сумасшедших денег и славы. Тысячи юнцов штурмовали стены Литературного института. У Щаринского было перед юнцами одно преимущество: он принадлежал к военному поколению.
Допускаю, что за его стихи ратовали фронтовики Михаил Дудин и председатель секции поэзии Ленинградского Союза писателей Семен Ботвинник искренне, а не из-за общей спайки. Только стихи Щаринского, опубликованные в сборнике «День поэзии. Ленинград. 1967» под редакцией все того же Ботвинника, в этом не убеждают. Стихи не то чтобы слабые, просто тогда такие писались километрами.
Возьмите три лунных луча,
свяжите их крепко в треногу.
Как будто соринку с плеча,
в костер отряхните тревогу.
Найдите холодный проток,
где звезды купаются хрупкие.
И звезд зачерпните пяток,
из крупных — самые крупные.
Сложите в котел их — на дно,
а вместо лавровых дурманов
добавьте травы. Заодно —
две кружки пахучих туманов.
Не надо ни чаш, ни кастрюль,
немного еще потерпите.
Садитесь поближе к костру —
кувшинкой уху зачерпните.
Имея в загашнике две заметные публикации, прошедшие незаметно (еще одна появилась в следующем сборнике ленинградского «Дня поэзии»), Щаринский начал пробивать книгу в Лениздате. У него сформировалась мощная команда поддержки, он ходил по коридорам издательства, светясь доброжелательным лицом и раздаривая нужным людям шариковые авторучки. Но на стихи его не находилось редактора. Никто не хотел связываться с книгой Щаринского.
И тогда чувствующий застой Щаринский решился на безрассудный поступок в стиле Остапа Бендера. Сперва он робко упоминал в разговорах «старого знакомого по фронту» — первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Романова (тот, мол, ждет выхода его книжки, не дождется), потом прямым текстом вывалил: Григорий Романов высказал пожелание видеть сборник, да поскорее. Как ни странно, тертые люди, имеющие прямую связь со Смольным, поверили стихотворцу на слово. Главный редактор Дмитрий Хренков обязал Бориса Друяна лично заняться рукописью Щаринского.
Друян, взяв в помощь поэта Леонида Хаустова, перелопатил творения поэта: досочиняя, переписывая, исправляя, приводя в товарный вид.
Едва книга была готова, ее вне очереди отправили в типографию. Тираж — десять тысяч. С примерно такими стихами:
А можешь ты
из строчек сделать дом,
чтобы для всех людей
он был просторным,
чтоб поднялся он
над крутым бугром
и окнами —
на все четыре стороны?
А можешь ты,
чтоб в доме том
зима
была теплей,
чем кожуха у домен,
и всем платить,
платить,
а не взимать
за проживанье
в этом общем доме?
Коль можешь ты —
так размахнись и строй,
не привлекая вычурным фасадом.
Не хватит сил?
Тогда, мой друг, постой:
на курьих ножках
нам домов не надо!
Щаринский окучивал не только официоз в виде Дудина. На банкете в честь выходящей книги появился Иосиф Бродский. Хозяин попросил его почитать стихи, вот только никто их не стал слушать. Гости ели-пили, чокались-смеялись. Взбешенный Бродский ушел, хлопнув дверью.
Банкет был последним танцем зарвавшегося Щаринского. На следующий день глава издательства доложил Романову, что сборник его протеже готов к выходу, после чего выяснилось: никакого Щаринского Романов знать не знает.
Книга, конечно, не вышла, а после такого скандала путь в издательства Щаринскому вообще был закрыт.
Так и канул в Лету незадачливый стихотворец.
Не выгорело.
