Чем самый первый рассказ на лагерную тему возмутил Солженицына и Шаламова?

Георгий Иванович Шелест (1903 — 1965) вошел (по мнению Шаламова, Солженицына, Твардовского — вляпался) в историю литературы как первооткрыватель лагерной темы.

Все в его истории было непросто, лишний раз доказывая: никакие пережитые страдания не делают тебя талантливее.

Личная жизнь Шелеста полнилась трагедией, а творческая обернулась скорее недоразумением.

Вот об этом и поговорим.

Шелест был плоть от плоти советской власти.

В 1931 Иркутская городская комиссия по делам бывших красных партизан и красногвардейцев признала его участником Гражданской войны. Непонятно, с чего участие пришлось доказывать через комиссию, а также неясно, насколько весом оказался вклад пятнадцатилетнего парня в краснознаменные бои. Впрочем, вспомним ровесника Шелеста Голикова и успокоимся.

В 1920-е Шелест работал в газетах Забайкалья и Дальнего Востока. В 1929 был военным корреспондентом во время конфликта на КВЖД.

В 1930-е у Шелеста начинает развиваться литературная карьера. Рассказик за рассказиком — и вышла незатейливая первая книжка о той единственной Гражданской. Шелеста приняли кандидатом в члены Союза писателей.

Позднее Георгий скажет: «Дозреть мне как писателю не дал 37 год».

«Обвиняли меня ежовские палачи немного-немало в организации вооруженного восстания. Вели следствие чуть не год, требуя, чтобы я подписал написанные ими протоколы. Били меня страшнее, чем «сидорову козу». Вышибли зубы, довели до состояния не человека, а подобия его. И если бы я подписал всякую липу, меня бы шлепнули. Но я выдержал все, на меня плюнули и отправили в лагерь без суда».

Шелесту дали восемь лет по статьям «Организация в контрреволюционных целях террористических актов» (статья 58-8), «Антисоветская агитация» (58-10), «Подготовка контрреволюционных преступлений» (58-11). Он попал в Печерлаг.

Освободили его в победном 1945-м, но еще три года Шелест находился при лагере вольнонаемным. В 1948 оказался на свободе в шатком положении бича (к родне почему-то явиться не желал). Весьма скоро Шелест получил три года за бродяжничество, а когда выяснили, что он «политический рецидивист», впаяли еще десятку за «антисоветскую агитацию». Отбывал наказание в Озерлаге.

Только в 1954 Шелест снова оказался на свободе. Почему-то не стремясь в родные места, осесть решил в Ходженте. Соответственно, если раньше Шелест писал об установлении советской власти в Забайкалье, то теперь принялся рассказывать, как она устанавливалась в Средней Азии. В 1959 вышла его книга «Немеркнущие зори» («Ходжентские зори»).

Шелест обозначился на литературном просторе, и вот его по фотографии в журнале «Огонек» опознали родственники. Был сделан запрос в Союз писателей, откуда прислали адрес Шелеста. Как результат, в 1959 Георгий вернулся в родную Читу.

Подспудно Шелест принялся осмыслять лагерное прошлое, затеяв цикл «Колымские записи».

Параллельно с Шелестом прошлое осмысляли и другие узники ГУЛАГа. Сейчас широкому читателю известны разве что имена Солженицына и Шаламова, но на момент 1960-х конкуренцию им составляли Андрей Алдан-Семенов, Борис Дьяков и наш герой Шелест. В отличие от Солженицына и Шаламова, эти люди оправдывали советский режим, считая лагеря «техническим сбоем».

Вот что заявлял Шелест, вспоминая обстоятельства ареста и допросов:

«Сопротивляясь методам следствия, клевете, я уже искренне считал, что в стране произошел переворот и что воцарилась какая-то группа авантюристов и проходимцев, которая сводит счеты с коммунистами и просто с советскими людьми…»

Твардовский, у которого лежал солженицынский «Один день Ивана Денисовича», предвкушал как войдет в историю первооткрывателем лагерной темы. После переговоров с властями повесть готовилась к выходу в ноябрьской книжке «Нового мира», по личной санкции Хрущева.

И здесь подсуетился зять Хрущева, главный редактор «Известий» Аджубей, опубликовав 5 ноября 1962 года рассказ Шелеста «Самородок».

Это было первое произведение на лагерную тему в советской литературе.

Солженицын писал:

«На редакционном сборе «Известий» гневался Аджубей, что не его газета «открывает» важную тему. Кто-то вспомнил, что был такой рассказик из Читы, но «непроходимый», и его отвергли. Кинулись по корзинам — уничтожен рассказ. Запросили Г. Шелеста, и тот из Читы срочно по телефону передал свой «Самородок». В праздничном номере «Известий» его и напечатали — напечатали с бесстыжей «простотой», без всякого даже восклицательного знака, ну будто рассказы из лагерной жизни сорок лет уже печатаются в наших газетах и настряли всем. Твардовский очень тогда расстроился и обиделся на Аджубея».

На деле все обстояло не так, поскольку изначально Шелест отправил рукопись «Самородка» именно в «Новый мир» Твардовскому. Это подтверждает переписка Шелеста и ряд свидетельств, согласно которым Твардовский сказал Аджубею: «Рассказец Шелеста был у нас. Мы могли попридержать его на полгодика, до выхода Солженицына, да не могли подумать, что такое дерьмо кто-нибудь подберет».

Дерьмо не дерьмо, но рассказ Шелеста «Самородок» действительно до золота никак не дотягивает. Он рожден концепцией, что коммунист всегда остается коммунистом.

В 1942 году четверо колымских заключенных, работая на золотых приисках, находят самородок и, хотя у них есть возможность пустить его уркам «налево» за курево и еду, отдают слиток государству.

Цимес здесь даже не в концепции, а в том, что урка разговаривает так:

«-Не знаешь, что на фронте? — спросил Душенов.

— А хрен его знает? — ответил Тонкий.— Я к вам с делом, а вы о фронте. У вас все не как у людей. Смех меня берет. Коммунизм, социализм! Колхоз, совхоз! Программа, устав! Капитализм, интернационализм! Жить надо! Ну, лишнее есть?..»

Добавляя: «Взяли бы Москву и стал бы капитализм. Пошли бы дела!»

Дело, напомню, происходит в колымском лагере.

Да точно ли там происходит оно? Не в лагере ли пионерском?

«Мы лениво работали, частенько перекуривая. Жарились у огня горбушки (имеются в виду горбушки хлеба, — прим. авт.), и закипала вода в большой консервной банке».

Да это какой-то «Завтрак на траве» в исполнении молодого Сергея Проханова.

Однако главный мессидж выражен правоверно, не подберешься; не зря «Самородок» газета «Известия» наградила премией своего имени.

«…самородок надо сдать. Сдать! И вот почему. Я коммунист, коммунисты и вы. А настоящие ленинцы мыслят по коммунистически. Ильич говорил: марксист должен учитывать живую жизнь, точные факты действительности! Там идет война. Чьей-то злой волей нас обвинили, оболгали и запрятали сюда искать самородки. Но там война! Надо помогать. Что бы с нами ни было, мы коммунисты. В этом наша жизнь».

Вот как невозможна антисоветская риторика уголовника, так же нереальна советская риторика прекраснодушных героев. Проблема не в сюжете, а в неубедительности Шелеста, который ориентировался на газетные передовицы и писал на уровне рабкора.

Совершенно верно указал Варлаам Шаламов в письме Солженицыну:

«…в «Известиях» я прочел шелестовский «Самородок» и поразился наглости и беззастенчивости именно с фактической его стороны. Ведь за хранение самородков расстреливали на Колыме, называя это «хищением металла», и вопрос о том, сдавать самородок или не сдавать — раз его нашли и увидели четыре человека (или три, не помню), — не мог задать никто, кроме стукача. Все эти авторы — Дьяков, Шелест и Алдан-Семенов — бездарные люди. Их произведения бездарны, а значит, антихудожественны».

Но что там мнение Шаламова? Почувствовав поживу — проходную горячую тему, — к рассказу Шелеста бросились киношники. Но как размахнуть на полный метр семистраничный рассказик?

Выход нашел режиссер Юрий Егоров, вмонтировавший с помощью Эмиля Брагинского «Самородок» в фильм «Если ты прав…» (1963).

Картина рассказывала о монтере Алеше (Станислав Любшин), который чинит телефоны. В него так влюбилась студентка Галя (Жанна Болотова), что каждый день начала вызывать на дом чинить телефон. Намечается роман, но монтер поругался с вредным клиентом и, обиженный, перешел в другую контору чинить телевизоры. Со студенткой он тоже разругался, поскольку она потерю работы из-за пафосной ерунды не оценила.

Пожалуй, лучшее в фильме «Если ты прав…» — доброжелательные лица оттепельной поры. Все улыбаются, звучит музыка, конфликт надуман, конечно, да и при чем тут Шелест с Колымой?

А есть у студентки дедушка, который тоже улыбается и ходит дома в чем-то, смахивающем на ватник. Вот этот дедушка, пытаясь в финале наставить Алешу на путь истинный, дает ему почитать свой рассказик. Чуть больше десяти минут мы видим на экране коллизию «Самородка», после чего дедушка выдает главгеру нотацию: мол, если ты прав, отстаивай свою правоту, а не пыли, не сиди в позе честного человека, а действуй, девушек не бросай и с работы не увольняйся.

После публикации «Самородка» Шелест продолжил колымский цикл рассказами «Похороны Душенова», «Формуляр», «Поверка» и других. Его взял под крыло Константин Симонов, но книжку выпустить не удалось. Часть рассказов увидела свет в журнале «Знамя».

Сведений об их переиздании я не нашел.