Николай Москаленко (1926-1974) — один из самых кассовых режиссеров советского кино. Прожил он мало; ушел на пике успеха последней своей работы «Русское поле», собравшей в прокате свыше 56 миллионов зрителей; разочаровать зрителя (и очаровать профессионалов) не успел.
Он явно дрейфовал в сторону «народного кинематографа», выразителем которого сделался актёр, переквалифицировавшийся в режиссёры, Евгений Матвеев. На Москаленко же оказал влияние другой режиссер – Алексей Салтыков, под началом которого он начинал работать. Именно Москаленко оставался за главного на площадке кинокартины Салтыкова «Директор», когда там погиб, исполняя каскадерский трюк, Евгений Урбанский. В результате трагедии Москаленко отлучили от съемок на несколько лет, но ему удалось вернуться.
Вот о феномене «народного кинематографа» застоя, а также на том, что сказал Москаленко о русском характере, иногда не желая того, — заостримся.
В конце 1960-ых годов в литературу пришла талантливая генерация людей из глубинки — Валентин Распутин, Василий Белов, Владимиры Чивилихин и Солоухин, создавшие феномен деревенской прозы.
Параллельно творцам для глотателей толстых журналов возник сниженный вариант писателей для народа. Косяком вышли имеющие колоссальный успех «Цыган» Анатолия Калинина, дилогия Петра Проскурина «Судьба», эпопеи Анатолия Иванова «Тени исчезают в полдень» и «Вечный зов». Успеху, спору нет, способствовали экранизации сих опусов, сочетающих народную мелодраму с правоверным месседжем строительства социализма.
Писатель Михаил Алексеев (1918 – 2007) оказался ни там, ни здесь. Для блистания средь создателей деревенской прозы ему явно не хватало таланта, народный бестселлер создать также не удалось. Но поскольку Алексеев вошел в правление Союза писателей и занял хлебное место главного редактора журнала «Москва», общественная карьера, а соответственно тиражи, ему были обеспечены. Книги лауреата Госпремии и кавалера двух орденов Ленина «Вишневый омут», «Хлеб – имя существительное», «Ивушка неплакучая» заполонили библиотеки, о них слагались дифирамбы на газетных страницах.
Подключилось и кино.
Дебютный фильм «Журавушка» (1968) Николай Москаленко поставил по повести в новеллах Михаила Алексеева «Хлеб – имя существительное».
С творчеством Михаила Алексеева я столкнулся в детстве и никогда не думал, что придется к нему вернуться. Набор первых книжек был хаотичен, родственники покупали, что удалось достать. Некоторые томики я прочитывал десятки раз, заучивая почти наизусть. Насколько помню, недочитанным валялось только «Мишкино детство» Алексеева, будучи при этом самой красиво изданной книжкой. Мама поставила ее на самое видное место. Книжная полка висела аккурат над моим столом. Делая надоевшие уроки, я поднимал голову и видел обложку с сусальными фигурами.
В общем, ничего хорошего я от Алексеева не ждал.
Пока не посмотрел фильм «Журавушка», поражающий русской тоской с ничего, несбывшимися надеждами героев, при условиях, что препятствий к счастью вроде нет.
Ничто не мешает.
Кроме напяленных на себя добровольно цепей.
«Может не так уж и плох этот Алексеев?» — подумал я, берясь за «Хлеб – имя существительное».
Алексеев оказался плох.
Самое уязвимое место повести в новеллах «Хлеб — имя существительное» состоит в оправдании творящихся ужасов туманной перспективой будущего. То есть Алексеев держит в памяти, что пережили крестьяне описываемых им Выселок, — коллективизацию, войну, голод, смерти, существование в бытовом аду, иначе не скажешь, но жертвы, по мнению партийца Алексеева, ничто по сравнению с запущенным в космос спутником.
О, эта вечная русская надежда на завтрашнее солнце, на рай, который ждет за пределами. Мы до него не доживем, так, может, дети, может, хоть дети!
А герои Алексеева? Главными носителями правды в его стройном мире выступают резонер дедушка Капля, беспардонно списанный с шолоховского деда Щукаря; однорукий столяр, делающий кривые табуретки, пока его не назначат почтальоном; сынок, спаливший двор не желающего идти в колхоз отца — единоличника; самоназначенный лесничий, который угрожает холостым ружьем всем порубщикам присловьем, достойным заигравшегося пятилетки: «Бросай топор — пилу, не то — я палю».
Символом женской чистоты назначается Алексеевым Марфа Лунина, которую деревня кличет Журавушкой. Здесь тоже сказывается уязвимость творчества Алексеева, ибо кто же будет называть в деревне вдовую солдатку, которую то и дело подозревают в порочащих связях, столь поэтически — возвышенно?
Ну ладно, Журавушка так Журавушка.
Журавушкина жизнь укладывается в несколько событий (если не брать в расчет такие, по Алексееву важные, как получение пионерского галстука): вышла замуж; муж погиб на войне; воспитывала сына; влюбилась в секретаря сельской парторганизации Аполлона Стышного — сделала аборт. Поскольку Аполлон Стышной тоже создание Алексеева, то бишь существо из букв, а не плоти и крови, то он, едва Журавушка оправилась от самодельного аборта, позвал ее замуж. Журавушка ему отказала, постыдившись сына.
Как хотите, а здесь просматривается полный хаос чувств и понятий. Значит, сделать аборт (убить ребенка) можно, а расписаться законно и жить-поживать мешает какой-то стыд перед другим сыном.
В фильме Москаленко аборта нет, а Стышной в исполнении Армена Джигарханяна предстает кряжистым интеллигентом, который искренне не понимает, почему Журавушка чуждается не только его, отвергая мужской мир вообще. В самом деле, Журавушка становится центром притяжения мужчин, ее хотят чуть ли не все герои, получая при домогательствах кто кринкой по башке, кто язвительные замечания. При этом жены отвергнутых мужей, ревнуя, рисуют Журавушке репутацию, мама не горюй. Она же стойко воспитывает сына.
Стышной подходит вплотную к проблеме Журавушки, когда восклицает: «Не оживишь Петра-то (погибшего на войне мужа, — прим. авт.), себя только загубишь!»
Да, Журавушка ментально молится на мир мертвых, чтя память погибшего, и тут возникает очень важный вопрос: «Чтобы что?»
Как альтернатива миру мертвых в фильме появляется священник отец Леонид в исполнении Георгия Жженова. В книге Алексеева он эпизодически выступал в качестве дряблого старикашки, с которым автор-рассказчик вступал в спор, лихо с ним расправляясь. Москаленко не столь однозначен, в его трактовке отец Леонид — чуть ли не самый симпатичный персонаж фильма со своей философией утешения страждущим, которых уже не в силах утешить сенокосные работы. Но и от церковных куполов Журавушка отвернется.
И опять вопрос: «Чтобы что?»
Мыслящий сферой будущих свершений коммунизма Алексеев данный вопрос даже не ставил, но он механически воспроизвел матрицу русского сознания, где мир мертвых равен миру святых, которые погибли, дабы нам жилось хорошо.
Конечно, можно воспринимать фильм «Журавушка» картиной пошатнувшегося советского сознания, которое не может найти опору в коммунарских лозунгах и бросается в церковный нарратив, вот только…
Советский Союз развалился 35 лет, почитай полжизни, назад, и что мы наблюдаем? Да то же поклонение миру мертвых, хороводы вкруг фигуры Сталина, парады Победы («если вычеркнуть войну, что останется, негусто»), слякотные всхлипы по оттепели, ностальгию по свято-лихим девяностым.
Россия все время живет прошлым, какое же может сложиться у нее будущее?
Будущее, как его видят создатели «Журавушки», опять, елы-палы, укладывается в концепцию: род продолжается и за нас наши дети будут жить хорошо.
Формально «Журавушка» заканчивается триумфом героини. Отслуживший в армии сын женится, на свадьбе гуляет вся деревня. Вот только лицо ее отнюдь не радостно, и глаза на мокром месте.
Поскольку за счастье сына заплачено счастьем личным.
Только что будет с героиней, если потеряет она и сыновью опору?
На него Москаленко, снова обратившись к творчеству Алексеева, ответил картиной «Русское поле», о которой мы поговорим в следующий раз.
Может там найдем ответ на вопрос: «Чтобы что?»
