Самый растиражированный кадр Шукшина – Шукшин, сидящий на горе Пикет родной алтайской земли. Сей кадр из финала фильма «Печки-лавочки» взят за основу памятника Шукшину, и редко кто, любуясь, так сказать, визуальным обличьем, достойным разворота софроновского журнала «Огонек», задается вопросом: «А что, собственно, в кадре происходило?»
Не знаю, замысливал так автор или по наитию вышло, но визуал транслирует несколько ипостасей Шукшина. Он сидит, по — крестьянски босоногий, в городской рубашке и смолит цигарку в ладонь, как заправский сиделец (не урка!). В кадре же Шукшин произносит, словно пророк Апокалипсиса: «Все, ребята, конец».
Данная фраза, ясен пень, из визуального пространства ускользает. Более того, лишь при ее ретушировании, стремящийся в пику либералам приватизировать Шукшина «Русский мир» может выдать пророка Апокалипсиса за бытовика от сохи.
А ведь для самого Шукшина фраза представлялась важной. Приняв десятки поправок по фильму, он добился, чтобы ее оставили.
Выдох «Все, ребята, конец» знаменовал прощание Шукшина не только с родными местами (больше никогда не приедет он в Сростки), — берите глубже.
На поверхностный взгляд, фильм «Печки-лавочки» представляет собой «роад-муви» алтайского крестьянина к морю курортному.
Если же брать пласт мифологический, то мы имеем путешествие Ивана Расторгуева в мир чуждых обрядов и понятий.
В мифологии у путешествия всегда ярко выраженная цель, ответ на вопрос: «Куда тебя черти несут?» Фродо идет за Кольцом Всевластия; девочка спасает брата, которого унесли к бабе Яге гуси — лебеди; Иван-Царевич ищет жену. Самый действенный итог мифологического путешествия в том, что человек в конце пути обретает себя.
В данной транскрипции путешествие Расторгуева вполне бессмысленно. Цель у него не глобальна (отдохнуть), а возвращается он из путешествия прежним Ваней.
Но его путешествие показывает обвешатлость конструкций, приводя к выводу: «Все, ребята, конец».
Чему конец?
Разберем абзац заявки Шукшина на «Печки-лавочки».
«Через страну едет полноправный гражданин ее, говоря сильнее — кормилец, работник, труженик».
Одна из ловушек, в которую попал, обходящий все капканы, Шукшин, заключается в трансляции заповеди о кормилице и полноправном гражданине из народных глубин. Это трансляция, в официальном прошении на запуск фильма практически неизбежна, но ведь именно ее подняли на щит сторонники «Русской партии», не вчитываясь, каким предстает в рассказах Шукшина труженик; не замечая размаха от «Мастера», желающего отреставрировать церквушку, до «Крепкого мужика», церквушку разрушающего. В том и штука: культурологический «Русский мир» построен на концепциях (истинных или ложных — другой вопрос), а Шукшин выбивается из всех рамок.
Идем по заявке дальше.
«Но с каких-то странных пор повелось у нас, что деревенского, сельского надо беспрерывно учить, одергивать, слегка подсмеиваться над ним. Учат и налаживают этакую снисходительность кому не лень: проводники вагонов, дежурные в гостиницах, продавцы…»
Повелось сие не «с каких-то странных пор», а с времен былинных. Россия перетолмачивала две мысли: мужик – соль земли, у которого надо учиться и мужик – неграмотный лапоть, которого надо образовать. Соединение данных концепций породило целый пласт народничества, которое на собственном трагическом примере показало их ложность. Потому что, опять же, если концепция не работает в случае приватизации Шукшина, то тем более сбоит она при соприкосновении со сложной реальностью.
А в перечислении учителей Шукшин точен: «проводники вагонов, дежурные в гостиницах, продавцы…». Самый ненавистный для него пласт — выскочки, не пришей к чему рукав; кичливые вчерашние уборщики за коровами, доросшие до обслуги города (Последняя «Кляуза» Василия Шукшина).
«Но разговор об этом надо, очевидно, вести «от обратного»: вдруг обнаружить, что истинный интеллигент высокой организации и герой наш, Иван Расторгуев, скорее и проще найдут взаимный интерес друг к другу, и тем отчетливее выявится постыдная, неправомочная, лакейская, по существу, роль всех этих хамоватых учителей, от которых трудно Ивану».
Парадокс заключается в том, что именно сходка Ивана с истинным интеллигентом расставит все точки над латинской буковкой i.
Посмотрим, как это произойдет.
Иван Расторгуев не ориентируется в современном бушующем мире, становясь жертвой классических «обознатушек», принимая вора (Георгий Бурков) за конструктора, а профессора (Всеволод Санаев) за вора. Он вступает в спор (чудом не заканчивающийся дракой) с поучающим его дядечкой (Вадим Захарченко), не глянется Ване и проводник поезда (Иван Рыжов).
То бишь, вырисовывается следующая крамола: советский крестьянин оказывается лишним элементом.
Более того, без надежды вписаться в общество.
Поскольку он реликт, музейный экспонат.
Что и выявит встреча Ивана с профессором, собирающим по деревням фольклор, удивляясь народному богатству.
А богатство народное явлено в первых же кадрах гулянки, провожающей Ивана с Нюрой на курорт. Песни, пляски, тары-бары-растабары, но в центре кадра то и дело возникает беспомощный от дряхлости дедушка, поневоле вызывая мысль: перед нами, несмотря на современный антураж, архаичная культура.
Эксперимент революции мыслил создание нового человека, но вот пятьдесят лет спустя после установления Советской власти мы видим те же цветастые платки, а песня «Огней так много золотых» потому и поется хором, что создана по лекалам романсов времен Очакова и покоренья Крыма.
Да, у Ивана с Нюрой все хорошо: отдельный дом, выработанные трудодни, приличные зарплаты. С бытовой стороны они смогли перепрыгнуть из крестьянской забитости в сравнительно обеспеченное мещанство, повесив вместо лубочных картинок занавески с изображениями самоварчиков. Но себя-то не спрячешь. В основе все равно древняя, порожденная властью земли культура.
И здесь нужно сказать следующее: данную культуру мы знаем по редким всполохам, а так она ушла безвозвратно. Ничего удивительного: к моменту серьезного изучения, а это вторая половина XIX-го века, крестьянство уже размывалось в городской пролетариат. Это раз.
Потом для популяризации народной культуры стоял мощный заслон церковной и государственной цензуры, ибо культура эта, скажем так, дюже скоромна (грубовата). Частушки на вечерках звучали такие, что хоть святых выноси. Ведь не былинами же тешились скучающие добры молодцы и красны девицы, а сальными историями, которые фольклорист Афанасьев назвал «Заветными сказками».
Плюс крестьянская культура отрицала гуманизм, не верила в социальный прогресс, подозрительно относилась к людям в очках, что уже не нравилось ее чистоплюйным собирателям, кои старательно брали на себя те же цензорские обязанности, наводя интеллигентный глянец, сменившийся вскоре глянцем краснознаменным.
Характерно, кстати, что из фильма Шукшина заставили убрать как раз самые яркие образчики крестьянской культуры. Сначала режиссера вообще не хотели пускать со съемками на Алтай, подбивая на павильон. Потом вырезали открывающего фильм частушечника Федю, плясуна со стаканом водки на лбу, громогласный вопрос плотогона, надеющегося на поддержку эха: «Кому не спится в ночь глухую?»
Возвращаемся к фильму.
Профессор, собирающий по сусекам фольклорное добро, вступает в конфликт со своим окружением, которое не принимает Ивана с Нюрой в качестве хранителей языка. Сын профессора, тоже человек ученый, просто уходит от какого-либо разговора со светочем, а коллега на профессорский замысел устроить встречу Ивана со студентами прямо заявляет: не стоит.
«Потому, что ты его не знаешь. Не понимаешь. Не чувствуешь, выражаясь дамским языком. И не суйся ты в это дело. И не срамись: и себя подведешь, и парня… поставишь в глупое положение. Не тот сегодня мужичок, Серега, не тот… И фамилия его – не Каратаев. Как ты еще не устал от своего идеализма! Даже удивительно».
После встречи, где Иван ни к селу ни к городу рассказал про кобылу Селедку, профессор, почуяв его ехидную игру, спросил: «Нет ли тут своеобразного деревенского высокомерия?», а Иван подтвердил: есть, прося прощения «за комедию».
То бишь, профессор оказывается в дураках со своей идеализацией мужичка, фамилия которого, действительно, не Каратаев.
Иван из «Печек-лавочек» — один из самых положительных героев Шукшина. Но и в нем плещется определенная выделанность, сценическая поза, которая получит полноценное развитие в образе Егора Прокудина.
И об этом мы поговорим в следующем посте.
