8 марта 1914 года вышел первый номер журнала «Работница».
Во времена моего детства, выпавшего на поздний брежневский застой, завалы «Работницы» годами скапливались на дачном участке.
В сарае на тумбочке стоял черно-белый телек, а сама тумбочка была набита под завязку макулатурой. Превалировали как раз номера «Работницы», которую взрослые, насколько я понимаю, держали ради выкроек и кулинарных рецептов. Дело до выкроек и кулинарных рецептов не доходило, отодвигаясь к пенсии, когда «время появится».
Чуть поживее был журнал «Крестьянка», но в принципе он представлял сельский вариант «Работницы» с теми же выкройками и меню.
Совсем уж унылым казался мне журнал «Здоровье», но для взрослых он представлял определенный фетиш: там некоторые страницы оказывались даже вырезаны, а дедушка наставлял: «Найдешь чего про радикулит, покажи мне» (МОЙ ДЕД — СКАНДАЛЬНЫЙ ВЕТЕРАН). Про радикулит я не нашел, зато обнаружил статью «Онанизм», где рассказывалось, что ничего страшного в сем действии для подростка нет: не отвалится, прыщами не покроется, с ума не сойдешь. Смех смехом, а сейчас думаю, ничего более действенного я в плане избавления от комплексов и ложных страхов в жизни не читал.
Элитарии вспоминают «Новый мир», «Искатель», и я думаю: а чего мы подписывались на всякую чухню? Допускаю, подписка на «Работницу» действовала на предприятиях, во всяком случае мать, как товаровед, регулярно получала совершенно нечитаемую газету «Советская торговля», возможно «Работница» плюсовалась к данной газете. Потребность же в чтении удовлетворял журнал «Юность» + детективы, которые мать доставала, обслуживая от ГУМа выездные сессии разных съездов и собраний (ЛУЧШАЯ «ЮНОСТЬ»).
Во всяком случае, на журналы для меня не скупились. В начальной школе я вынимал из почтового ящика «Веселые картинки», «Мурзилку», «Пионер», «Вокруг света», «Костёр» (приходивший с опозданием на месяц, ибо он был питерский, а мы жили в Москве). Все читалось от корки до корки, и часто я вместо учебников листал «Пионер», запуская учебу.
В итоге взрослые обеспокоились моей безынициативностью. В самом деле, я знал только три дела – гулять, смотреть телевизор и читать всякую бесполезность. Я не рисовал, не ходил в музыкальную школу, испытывал физическое отвращение к труду и физкультуре, не мог продержаться месяц в какой-нибудь секции. В пятом классе возникла угроза остаться на второй год, а участковый, которому надоел раздражающий фактор дворовой компании, где я тогда обретался, грозился поставить меня с товарищами на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних.
И вот меня лишили подписки на любимые журналы, снабдив тематическими «Юный техник» + «Юный натуралист». Предполагалось, что волшебным образом начну выпиливать лобзиком и заведу рыбок.
А я даже не понимал, что писалось в плотных книжечках «Юного техника»: какие-то пилы, табуретки, схемы воздушных змеев. Касаемо «Юного натуралиста», я ненавидел, именно ненавидел рассказы о природе всех этих Бианки, Пришвиных, Паустовских, Чарушиных и прочих Сладковых. Ну не любите вы, положим, абсурдизм стихов Хармса, а я не любил беспредметность описывания «Кладовых солнца». При этом, был не против завести собаку, и недолгое время вопрос о ней даже дебатировался в семье.
Окончательно закрыт он был после следующего случая.
Стояли лютые морозы, и дед торжественно вручил мне самолично выточенную кормушку для птиц. Первое время я еще умильно следил, кто прилетел на несоленое сало, но прелесть новизны скоро прошла.
Проснувшись в воскресный день раньше остальных домашних, я увидел, что кормушка за окном занесена снегом, как изба беспортошного крестьянина. Представилось, как сейчас начнут прорабатывать, мешая нормально похавать завтрак. Я быстренько смел снег и насытил кормовое подворье до отвала.
Столкнувшись с пустой хлебницей, дедушка, накануне закупившийся хлебом, оторопел (Страсть игры в «Спортлото»).
Дело, напомню, происходило в воскресном СССР, когда большинство окраинных продмагов закрывалось на выходной. Ближайший магазин находился в получасе ходьбы, да и там можно было встретить по воскресеньям пустую хлебную полку (Так ли хорош был советский хлеб, как вам помнится?).
Сначала грешили на вернувшегося с ночной смены отца, разбудив его для летучего допроса, и только потом взоры обратились в мою сторону: «Где хлеб? Ты его съел? Ну так и скажи!» Я словно воды в рот набрал, и в установившейся тишине вдруг раздалось голубиное курлы. На карнизе сидели раздувшиеся от хлеба голуби. Они уже обожрались настолько, что уступили место у кормушки расторопной стае синичек.
«А собаку ведь хлебом не корми, — сказал практичный дедушка, — ей мяса подавай!»
На второй год я не остался, на учет в милицию меня не поставили, а скоро и дело нашлось: я часы проводил за письменным столом, что опять же домашним не нравилось.
Как-нибудь и об этом расскажу.
