Советский Союз декларировал равенство национальных культур, что приводило в хозяйстве поэтическом к не очень культурной ситуации (Как писателя убили пьяные хулиганы).
Во-первых, раскрутиться на шестой части суши можно было исключительно на неродном для республиканских виршеплетов русском. Потому народный поэт Дагестана Расул Гамзатов считается «сделанным» переводчиками.
Во-вторых, народ не проявлял интереса к местечковой экзотике Таджикистана или Молдавии (сравнительно повезло разве что грузинам — тамошняя поэзия считалась для переводчиков элитной). Какой может быть интерес, коли в массе своей певцы из республик старательно перетолмачивали установленную в 1917-м повестку: «Цветет моя страна под ковылями … степями… пустынями»? Повестка расцвечивалась бытовым колоритом — юрты, мазанки, проспекты Руставели.
В-третьих, на публикации народов СССР работали полиграфические комбинаты, отнимая средства от других, более нужных книг. В результате против стихотворцев-нацменов выступали ропотом на кухнях и представители интеллигенции, мол, жируют за наш счет (оговоримся, мы сейчас берем общую температуру по палате, а не Межелайтиса, Кулиева, того же Гамзатова).
Бурятский поэт Намжил Нимбуев (1948 — 1971) сразу выделялся из безликой череды. Выделялся резкой юностью, стихами на русском, приверженностью верлибру, тем, что состоялся, стал легендой за очень короткий срок, умерев в 23 года.
Об этом и поговорим.
Отец Намжила, поэт Шираб Нимбуев, во время Второй Мировой работал в дипломатическом консульстве СССР монгольского города Алтан-Булаке. Главным достижением Шираба на литературной ниве стала детская повесть «Зархай, сын Тархая», которую могли прочесть все дети Советского Союза.
В семье господствовала творческая атмосфера. Намжил с двумя сестрами и братом ставил домашние спектакли.
После седьмого класса мальчика наградили поездкой в «Артек», где он получил золотую медаль за победу в конкурсе авторских стихов.
Через год после окончания школы парень поступил в Литературный институт на факультет перевода.
В начале творческого пути Нимбуев шел по проторенным дорожкам.
Вот, скажем, его декларация, демонстрирующая типичное сознание среднего поэта окраин, усвоившего, каких модуляций ждет от него «Старший брат»:
Будь у меня голос,
атласный, гортанный,
словно гарцующая
на цыпочках сабля,
пел бы о бурятках,
коричневых, как земля,
об алых саранках,
сорванных на скаку,
о пылающем солнце,
запутавшемся в ковылях…
А вот откуда голос пришел.
Стихотворение называется «Муза».
Перо и мысли
на заре сошлись.
Дитя карнизов городских,
я вспомнил о кипчакских саблях,
девятихвостом знамени монголов
и о Чингиза красной бороде.
Молчала моя муза.
Я загрустил
об уходящем времени кочевий,
арканов,
юрт
и запаха овчин.
Молчала моя муза.
И я воспел в отчаянье
паренье крыш, чердачных голубятен,
мелодию трамвайных проводов,
весну и осень человека.
Тут муза из угла отозвалась звучаньем
старой потемневшей скрипки.
А водосточная труба
вдруг распустилась белыми цветами.
Более того, Нимбуев допускает прямую иронию в адрес мифологии степей:
«Умереть бы в седле со стрелою под сердцем,
как истый бурят!»
…Ах, опять размечтался,
немощный интеллигент.
Таким образом, Нимбуев четко (и правильно) обозначает свою социальную нишу: немощный интеллигент. Слово «немощный», к сожалению, в его случае не приобретает ироничного оттенка: организм молодого человека оказался слаб, очень слаб.
Да и в плане духовном Нимбуев противопоставлял интеллигента народу обычному, сознавая, что в глазах народа обычного интеллигент выглядит «немощным».
Ночь напролёт до самого рассвета
бродил я по аллеям,
размышляя о глубочайших тайнах бытия.
— Что потерял? —
спросила дворничиха.
А чего вы хотите от юного бурята, который самим видом ошарашивал московского обывателя?
Вот как рассказывает об этом Нимбуев в стихотворении «Девочка, рисовавшая звезды»:
Заурядные люди невезучи.
Жизнь и со мной здоровалась
в ежовых рукавицах.
Будь знаменитым,
я вам показал бы
неистребимые рубцы от крапивы
на своих ягодицах.
Или глубокую вмятину в сердце —
словно на него наехала
скрипучая телега с пустыми корзинами
и угрюмым дедом на облучке.
Но на смертном одре
я вспомню не рябоватого верзилу
с пучком крапивы,
не ту смугленькую девушку,
которая умела свистеть по-мальчишечьи
и разбивать мужские сердца.
В последний миг,
который ещё урву у жизни,
я вспомню крохотную русскую девочку,
которая рисовала на асфальте
красные пятиконечные звёзды
и с детской простотой
обозвала меня «хунвэйбином».
Нимбуев не отказался от бурятских корней, совсем нет. Он был проводником национальной культуры, перетолмачивая на русский монгольских поэтов, бурятских прозаиков. Просто не замыкался в рамках, расширяя горизонт. Главным способом поэтического высказывания стал верлибр на русском языке, и это сразу выделило двадцатилетнего парня из среды возрастных нацменов, окучивающих столичных переводчиков.
Уж насколько я предубежден против верлибров (в большинстве случаев от них за версту несет профанацией людей, не способных освоить азы поэтической профессии), но Нимбуев завораживает.
Вот стихотворение «Жизнь»:
Чуть слышно, как обиженный ребёнок,
вздохнуло сердце
и… остановилось.
Где мудрый старый часовщик
с волшебной лупою на лбу?
Лишь ветра свист в пустынном переулке
и крик грудной, надрывный за углом:
«Эй, пирожки горячие кому?»
А что там с жизнью самого Нимбуева?
Почему она так рано оборвалась?
По поводу смерти Намжила борются две версии. Согласно первой, Нимбуев умер после грандиозной попойки, захлебнувшись рвотой, другая напирает на проблемы с сердцем. Сердцем страдал и Шираб, перенесший несколько инфарктов. Он пережил сына всего на несколько месяцев.
А Намжила после преждевременной гибели настигла слава. В его родном улусе и болгарском городе Плиска установлены бюсты поэта. В Улан-Удэ в честь Намжила назван переулок. Рэпер Хаски посвятил ему альбом «Хошхоног».
Хорошо, что этого парня помнят.
