«Я вам такое могу рассказать про Машу, что вы лапки протянете». Трагическая судьба дочери Маргариты Алигер

Маргарите Алигер (1915 – 1992) многое выпало на долю, в том числе самое несправедливое: ее творческое наследие постигло забвение.

А ведь речь идет о хорошем поэте, искреннем. Поэма «Зоя», удостоенная в свое время Сталинской премии, до сих пор читабельна, да и вообще Алигер выглядит живой, и непонятно, почто ее назначили мертвой.

Смотрите, как в последние десятилетия развивается посмертная судьба Ольги Берггольц, о которой вышли тома премногих тяжелей. Алигер — поэт не хуже Берггольц. Просто с либеральной точки зрения у Берггольц судьба покрасивше: первый муж, Борис Корнилов, расстрелян; сама побывала в застенке; стала голосом блокадного Ленинграда, а после Победы спилась от невостребованности («До чего нас довели коммунисты, суки!»). На таком фоне драму Алигер назначают бытовой. Берггольц потеряла ребенка в застенке, а у Маргариты годовалый ребенок умер дома. У Берггольц отца ее ребенка расстреляли, а отец ребенка Маргариты застрелился сам, на воле. Берггольц после блокадного триумфа растоптали (при этом игнорируется полученная ею в 1951 году Сталинская премия за поэму «Первороссийск»), а Маргарита после получения Сталинской премии нормально жила (при этом игнорируется написанная после успеха «Зои» поэма «Твоя Победа», за которую Алигер тоже растоптали).

Ох, ладно.

Берггольц действительно не позавидуешь. Она потеряла двух дочерей (первой было восемь, вторая и до годика не дожила), в тюрьме у нее случился выкидыш, после которого о деторождении речь больше не заходила.

Алигер же пришлось прочувствовать пословицу: «Большие детки — большие бедки». После смерти сына в годовалом возрасте Маргарита родила двух дочерей.

Сегодня поговорим о младшей — Маше (1943 – 1991), которая покончила с собой аккурат перед очередным днем рождения мамы.

Марию Маргарита родила вне брака от союзписательского начальника Александра Фадеева. Отца Маша видела считанные разы и ни разу с ним не разговаривала. Носила фамилию маминого мужа — погибшего в 1941 году композитора Макарова.

И вот Фадеев застрелился.

Мать повела девочку прощаться.

Позже, по свидетельству Людмилы Улицкой, девочка вспоминала:

«Это был мой величайший позор, так я это запомнила. Всю дорогу я думала только об одном: как бы мне не заплакать, как бы себя не выдать. Ведь если я заплачу, то все узнают, как я его ужасно любила… Мать подвела меня ко гробу, и я разрыдалась. Ужасно разрыдалась и понимала, что всё пропало, я себя выдала… А там народу-то было всего несколько человек. И не знаю, чего было больше: горя, что никогда уже отец меня не полюбит, или позора, что я себя разоблачила, выдала свою тайну…»

Маше исполнилось 15 лет, когда молва связала ее имя с поэтом Евгением Евтушенко.

Тот посвятил ей стихотворение.

Вдоль моря быстро девочка проходит,
бледнея, розовея и дичась.
В ней все восходит… Что с ней происходит?
В ней возникает женщина сейчас.

Она у моря тапочки снимает,
вступает, словно в музыку, в него,
и все она на свете понимает,
хотя не понимает ничего.

Рассудок трезвый, безрассудства масса,
взгляд из-под чуткой челки через всех
и снова вниз… Все это вместе Маша —
серьезный большеглазый человек.

И у меня пересыхает нёбо,
когда, забыв про чей-то взрослый суд,
мальчишеские тоненькие ноги
ее ко мне беспомощно несут.

Я надеваю трубчатую маску.
Плывет и Маша где-то надо мной.
Я сквозь стекло ищу глазами Машу
среди цветов и крабов, как хмельной.

И вижу я в зеленой толще светлой
над бурою подводною грядой —
колышутся, как беленькие стебли,
мальчишеские ноги под водой.

И я плыву, плыву в подводных чащах,
плыву я, воду ластами кроя,
и я несчастлив от того, что счастлив,
и снова счастлив, что несчастлив я.

Что мне сказать? Пусть не боится мама —
тебе не причиню я, Маша, зла.
Мне от тебя немного надо, Маша,
и очень много — чтобы ты была.

В раздумиях о вечности и смерти,
охваченный надеждой и тоской,
гляжу сквозь твое тоненькое сердце,
как сквозь прозрачный камушек морской.

Евтушенко потом оправдывался: «И ничего, кроме поцелуя во время заставшей нас грозы, не было. … Все были уверены, что я соблазнил ее там, в Коктебеле. Ничего этого не было, но влюбленность была».

Может, и не было. Надо знать, что такое еврейская мама. По свидетельству Михаила Матусовского, он взял на себя роль парламентера по просьбе Маргариты Алигер, уговаривая Евтушенко оставить девочку в покое. Сама же Алигер вспоминала, как Евтушенко пригрозил ей: «Я вам такое могу рассказать про Машу, что вы лапки протянете».

В 1967 Маша вытащила счастливый билет, о котором мечтала каждая советская девушка, примыкающая к золотой молодежи: вышла замуж за поэта Ханса Энценсбергера и перебралась в Лондон.

Английский изучала еще в МГУ, потому языкового барьера не возникло.

Сначала казалось, что не возникло и психологического, ибо Маша уехала не с концами. Энценсбергер считался поэтом, сочувствующим коммунистам (с Машей он познакомился на съезде Союза писателей СССР), и потому въезд семейной паре был открыт. Маша навещала Москву из Лондона по желанию.

За границей она оказалась заваленной работой, открывая англичанам советский авангард, интерпретируя творения Дзиги Вертова и Осипа Брика, переводя Мандельштама и Маяковского.

Неизвестно, когда именно Марию настигла русская тоска. Брак распался, и в Лондоне она чувствовала себя все более одинокой. Порой некому было позвонить, кроме психоаналитика. Через день-два по почте приходил счет, где учитывалась каждая минута разговора.

Кроме того, сработали гены, не иначе.

Маша стремительно левела.

Она говорила: «Мы всегда с ужасом относились к любым левым идеям, но мы о них не имели никакого представления. … Посмотри на Индию и Китай. В Индии полная свобода, но тысячи людей умирают на улицах. В Китае свободы нет, но люди не умирают на улицах».

Англия времен Маргарет Тэтчер Марии не нравилась.

Ну и конкуренция подгребла: с началом перестройки, все больше русских появлялось в Лондоне, положение Марии в ученом мире теряло уникальность.

И тут мама выкинула очередной фортель, приведя в дом нового мужа — высокопоставленного партийного чиновника, курирующего культуру, Игоря Черноуцана. Его уход из прежней семьи сопровождался трагедией: брошенная жена покончила с собой. Маша прервала общение с матерью на несколько лет.

Она думала помириться с матерью, вернуться в Москву. Друзья заранее обеспечили ей штатное место в журнале «Киноведческие записки».

Приехав на разведку в Россию, Мария попала под события августовского путча. То, что она увидела, не отвечало детским представлениям о любимом городе. Сквозь наслоения революционной радости победивших демократов, Маша разглядела трындец, о чем и поведала подруге: «Москва твоя медленно превращается в Лондон. Люди теряют теплоту, отзывчивость и бескорыстие. Скоро начнется культ валютных курсов, засилье банкиров и психоаналитиков, гадалок и проституток обоего пола. И деньги на фильм, книгу, выставку придется выпрашивать у какого-нибудь тупого пфефферзака».

В Лондон, как считалось, Маша уехала, дабы закрыть там все дела.

Не вышло.

6 октября 1991 года, накануне дня рождения мамы, Мария приняла критичную дозу антидепрессантов. Может, и случайно.

Маргарита Алигер скончалась 1 августа 1992, упав в канаву во время дачной прогулки.

Приведу напоследок ее молодой, полный энергии стих.

«22 сентября» называется.

Мне новый день — как новый человек,

с другим характером, другой судьбою.

Он вышел рано. Гор, морей и рек

препятствия он видит пред собою.

Есть люди — праздники, когда с утра
такая легкость в жизни и в природе,
цветут цветы, смеется детвора…
Их долго ждут, они как миг проходят.

А я хочу прожить, как этот день,
в котором солнце с непогодой спорит,
последних листьев трепетная тень,
тревожный запах северного моря;

в котором очень мало тишины
и смелые вершатся перемены.
В нем все задачи будут решены,
и все решенья будут неизменны.

И будут листья в гаснущем огне,
и будет солнце стынуть на дорожках.
и будут люди помнить обо мне,
как о хрустальном и прозрачном дне,
в который были счастливы немножко.

И ты поймешь: светла твоя тоска,
любовь ко мне упорна и упряма.
И победят народные войска
У трудных гор Сиерра-Гвадаррама.

Чего же больше? Время!

На людей родных и сильных наглядеться вдосталь

и умереть, как умер этот день,

не торопясь, торжественно и просто.