Режиссерская карьера Шукшина лет десять катилась под уклон. Его дебютный полный метр «Живет такой парень» произвёл определённый фурор, но дальше дела не задались. Взяв за основу свои рассказы, Шукшин слепил по принципу альманаха фильмы «Ваш сын и брат» и «Странные люди», которые не прибавили ему веса в мире киношном («Я у этого алкоголика не хочу сниматься». Как Леонид Куравлев избегал Василия Шукшина). «Печки-лавочки» прошли у зрителя чуть получше, но сдавались начальству трудно: картину резали и корежили («Все, ребята, конец». Чему предрекал конец Василий Шукшин?).
В таких условиях Шукшин начал проталкивать фильм о Степане Разине «Я пришел дать вам волю». Этот замысел стремились положить в дальний ящик, поскольку, кроме очевидной крамолы в виде рек крови и палаческой жестокости, начальство и коллеги сомневались в профессионализме Шукшина. Снимал-снимал черно-белые обыденные зарисовки на сельскую тему и вдруг струги расписные ему подавай. С какой стати? Только что скинули с плеч производство эпопеи Бондарчука «Война и мир», намаялись с «Андреем Рублевым» Тарковского, а тут обивает пороги актер Сергей Столяров со сценарием про Мамаево побоище и лезет Шукшин.
Свои фильмы Шукшин делал на студии Горького, пока не просек, что замысел Разина студия не вытянет экономически. Он перешел на «Мосфильм», где обещал покровительство Сергей Бондарчук. Но сначала «Мосфильм» потребовал у дебютирующего в его стенах режиссера картину на современную тематику.
Так родилась «Калина красная» — фильм, принесший Шукшину всенародную славу.
Попытаемся понять, что же такого разглядел зритель в истории уголовника Егора Прокудина по кличке Горе.
Распространенный герой русской драмы — загулявшийся до смерти в городе крестьянин.
Именно так трактовал Егора Прокудина Шукшин:
«Мой Егор, уйдя из деревни, потерял все. Его понесло по жизни, как ветром сломанную ветку. Выпавшего из родного гнезда, его прибрали к рукам нечистоплотные люди. Приласкали, приголубили в трудную минуту — зло-то, оно всегда хитрее, активнее воюет за человеческую душу. И Егор стал вором. … В этой горькой истории меня интересует крестьянин. Крестьянин, утративший связь с землей, с трудом, с теми корнями, которыми держится жизнь. Как случилось, что человек, в жилах которого течет крестьянская кровь, кровь тружеников, человек со здоровой нравственной биологией, привитой ему крестьянской средой, вдруг вывихнулся, сломался?»
Натуру Егора Прокудина Шукшин вскрывает методом вполне действенным, перенося на героя матрицу поэта Сергея Есенина. Вернее, не самого Есенина, а представлений о Сереже, что укоренились в русском слое.
И если в фильме связь Прокудина с Есениным не явна, то в сценарии она прослеживается красной линией.
На первых же страницах сценария, сразу после выхода из тюрьмы, Егор цитирует строчку: «Май мой синий! Июнь голубой!» За скобками остается полный смысл четверостишия, а он таков:
Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащею этой гульбой!
Дальше – больше. Егор декламирует уже полноценное есенинское стихотворение, про «моя черная гибель, я навстречу тебе выхожу» и «отпробует вражеской крови мой последний, смертельный прыжок».
Почитав стихи, Егор идет обниматься с березками, деревьями, возле которых художники то и дело изображали стоящего столбиком Сережу.
Фильм вообще бы следовало назвать не «Калина красная», ибо «Берез белых» там значительно больше.
Заноза, подтачивающая как Прокудина, так и Есенина, — скука души, хочется праздника, да где ж его взять? На исходе 1960-х сходное настроение выразил «златоустый блатарь» Высоцкий в классическом выдохе: «Нет, ребята, все не так! Все не так, ребята!».
В картине гулянки героя Шукшин свел до минимума.
Но вот как выглядела гулянка на блатхате у Губошлепа в сценарии.
«Нет, она плачет! – остервенело сказал Егор. – Плачет! Тесно ей там – плачет! – он рванул рубаху…» — речь опять о пресловутой русской душе: это она плачет от тесноты, очнувшись после тюрьмы на свободе.
«Губошлеп уже держал руку в кармане.
-Опять ты за старое, Горе? – спросил он, удовлетворенный. …
-Когда-нибудь ты не успеешь сунуть руку в карман».
Как видим, мотив стремления героя к трагической гибели задается сразу. Недаром Прокудин, убегая от преследующего патруля, оказывался ночью на кладбище, где читал могильные надписи (в фильме кружился на раздолбанной карусели, расписанной мотивами русских сказок).
Крестьянская натура Егора также проявляется сразу. На вопрос начальника колонии о дальнейших планах он говорит: «Думаю заняться сельским хозяйством».
Однако, в фильме и в сценарии, изначально не указано, что Егор едет не просто к знакомой по переписке Любе Байкаловой, а возвращается в родные места, в ту сельщину, где рос мальчишкой.
Следующая черта, роднящая Прокудина с Есениным: примеривание масок. Есенин, по многочисленным свидетельствам современников, был склонен к игре на публику и на эстраде чувствовал себя лучше, нежели дома. Отсюда прилюдный бой посуды, выбор жен, исходя из громкости имени (всемирно известная танцовщица, внучка Льва Толстого), демонстративный расшвыр денег. Сама катастрофа заграничного путешествия, где Есенин окончательно спился с круга, была предопределена слишком большим вниманием к жене-спутнице Айседоре Дункан и скукожившимся кругом собственного общения. Грубо говоря, в чужой языковой среде Есенин оказался наедине с бутылкой.
Играет и Егор, несмотря на замечание несостоявшегося тестя: «Чего его обследовать-то, он весь на лицо».
Это вступает в противоречие с признанием самого Егора: «Я бы хотел быть не злым человеком, хотел бы не врать. Но я всю жизнь вру».
Да и его решение ехать к Любе, сопровождается внутренним вопросом: «А может, я еще не весь проигрался?»
И дело не только в натуре Егора, в склонности его к игре. Мимикрия выдает положение советского человека, которому без мимикрии не выжить.
Итак, на протяжении фильма Егор выдает себя за бухгалтера, шофера второго класса (с поправкой «права в Магадане»); берет функции партийного агитатора, умело жонглируя газетными фразами («Страна производит электричество, паровозы, чугун»); неудачно выступает в роли устроителя развратной вечеринки и личного водителя прокурорши. Все это, однако, ведет к скидыванию всех масок, обретению настоящего лица.
Какого?
Сирота — еще одна роль, которую примеряет Егор. На вопрос Любы о родственниках, отвечает: «Я сиротинушка горькая. Кличка моя знаешь какая? Горе…» Тем неожиданней бьет самый пронзительный момент фильма: Егор с Любой наносят визит матери Прокудина, которой Егор так и не откроется, горько отрыдав ничком на земле и вынеся вердикт: «Не время! Дай хоть волосы мои отрастут, я хоть на человека похожий стану!»
Звучит в фильме и есенинское «Письмо матери», поет его для товарищей по тюрьме колоритный зек и напевает сам Егор.
Выяснится, что есть у него и сестра, да и крестьянские навыки никуда не делись.
Егор садится за трактор, возвращается к земельному труду, но обратите внимание на следующую странность: пашет он один-одинешенек, хотя в советском кино был принят показ сельхозтехники коллективной цепочкой.
История сбившегося с круга крестьянина может закончиться возвращением на круг, но… сами сельчане воспринимают данное возвращение бытовым поражением. Типа, не удержался в городе. Образ члена Союза Писателей, сочиняющего в уютной московской квартире стихи о матушке-земле, стал объектом многочисленных пародий. Вспомним, в конце концов, как воспринимал свой уход из деревни Есенин: «Я такой же, как вы, пропащий, мне теперь не уйти назад!».
Нет, бывали фильмы про молодых агрономов, которые приезжают на малую родину вершить большие дела, но сие специфический жанр: социальная фантазия на сельхозтему. А драма Прокудина, равно как и трагедия Есенина, нуждалась в катарсисе. Есенин повесился, Прокудина же убили «свои» за попытку уйти из жизни воровской.
И здесь опять придется повторить мантру о самоубийственной русской матрице. Поле не прощает ошибок, и, покинув его, не дай бог к нему вернуться («Русское поле». Танк и трактор).
Шукшин чувствовал гибель не только Егора Прокудина, а вообще того русского мира деревни, в котором был воспитан. Более того, он писал в постоянном неприятном удивлении от происходящих с человеком советским процессов. Из под его пера сначала полезли «Чудики», потом «Суразы», «Глебы Капустины», «Владимиры Семенычи из мягкой секции», «Иваны-дураки, пытающиеся добыть справку, что они умные», больничные вахтершы, озадаченные целью уесть больных (Последняя «Кляуза» Василия Шукшина). Бал начала править эстетика абсурда какого-нибудь Хармса, а не Василия Белова; все разъедалось изнутри едкой щелочью, и, отваливаясь от письменного стола, Шукшин стервенелее задавался вопросом: «Что с нами происходит?», ответа не находя.
И об этом мы еще будем говорить.
